Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

Они сели на мокрый ствол, никто не закурил — сигареты превратились в кашу. Бакин снял рацию, поставил рядом и вдруг заплакал. Тихо, без звука — слезы мешались с дождем. Никто бы не заметил, если бы не всхлип, который уловил только командир. Он подошел к лейтенанту и сел рядом так, чтобы никто не видел лица молодого человека. Молча сжал руку и не сказал ни слова. Просто сжал.

— Я слабее всех, я вас подвожу… — прошептал Митя. — Простите…

— Не пори чепухи, — тихо, но строго сказал командир. — Это только ты так считаешь, только ты так думаешь. Да сейчас каждый мается от такой мысли, что именно он слабее всех и подводит группу. Но только никто об этом не говорит. Для каждого это страшнее смерти. Война, Митя! Она от каждого требует полных сил, без пощады. Ты выдержишь и будешь этим гордиться. Возьми себя в руки и иди.

Завалкаев достал из вещмешка плоскую металлическую фляжку. В ней на всякий случай он держал спирт, разбавленный теплой водой. Сделав глоток, передал фляжку дальше. Каждый сделал по глотку. Ордынцев — последним, вытер рот и вернул пустую флягу.

— Командир, — сказал он хрипло. — Ноги не мои. Я еще километра два, может, три. Потом… не знаю.

Завалкаев посмотрел на него тяжело, по-волчьи — вот уж от кого он не ожидал таких слов!

— Дойдешь, Миша. Если я сказал, что дойдешь — значит дойдешь.

— Слушаюсь, — усмехнулся старший лейтенант одними губами. — Не поверите — сразу легче стало.

И снова — подъем. Бакин уже не ждал помощи, встал первым. Завалкаев это отметил и улыбнулся. Полянскую поднял Отто, вежливо отряхнул колени и рассмеялся. Оперативники увидели этот жест и тоже заулыбались. Завалкаев сказал уже очень просто, как будто предлагал прогуляться по лесу:

— Бегом.

Теперь бежали почти наощупь. Глаза слипались от усталости, дождь заливал лицо. Двигались как будто на автопилоте. Мысли кончились. Осталось только тело — тупое, покорное, бьющееся в ритме «шаг-шаг-шаг». Майя все время придерживала руками ремень, на котором висели пистолет в кобуре, фляжка и нож. Ремень бил ее, натирал под одеждой тело. Лугович задержался рядом. Он помог ей расстегнуть ремень и повесить его на шею. Так было легче. Бакин перестал чувствовать плечи. Рация врезалась в ключицы, натерла до крови. Но он не сбавлял шаг — просто не мог, ноги уже не слушались. Он бежал как заведенный.

И вдруг лес кончился. Резко, как обрезали. Впереди, за промоинами и перелесками, в серой пелене, чернела вода — Буг. Широкий, холодный, безжалостный. Завалкаев поднял руку — стоп. Все упали на землю, на границе леса и поймы. Командир оглянулся на своих людей. Пять мокрых серых лиц. Пять пар глаз, в которых даже уже не усталость, а что-то другое. Там, где кончаются силы, начинается воля.

— Спасибо, ребята, — сказал он тихо. — Спасибо, что выдержали, что дошли. Я верил в каждого из вас и не ошибся. К переходу будем готовиться. Нужна лодка, а здесь наверняка море патрулей. Так, Ксаверий?

— Мост охраняется, подходы к реке тоже. Стратегический объект, — сипло отозвался белорус. — К воде подойти будет непросто.

Глава 4

В кабинете верховного главнокомандующего стоял тот особый, почти осязаемый полумрак, который возникает, когда солнце за окном опускается за крыши домов. И тогда тяжелые портьеры и пахнущая деревом глухая стена создают в кабинете тени чего-то незримо присутствующего — то ли страха, то ли максимальной сосредоточенности и напряжения. Люди, входящие сюда, мобилизуются до такой степени, что не могут думать ни о чем, кроме дела, по которому их вызвал «хозяин». Пахло пылью на старых коврах, сухим табаком «Герцеговина Флор» и той трудноуловимой, леденящей пустотой, которая всегда предшествует разговору о самом важном.

Народный комиссар государственной безопасности Всеволод Николаевич Меркулов остался в приемной. В кабинет вошел только Виктор Семенович Абакумов — широкоплечий, с тяжелым, словно вырубленным из гранита лицом. Свежевыбритый, он нес с собой запах отутюженной формы, хорошего одеколона и едва уловимую, скрытую тревогу, которую умело прятал за маской деловитой невозмутимости. Абакумов знал: если Сталин вызывает по вопросу нового формирования — Особого отряда Смерш под кодовым названием ИГЛА, — значит, время не терпит, а ставки выше, чем когда-либо.

Сталин стоял у края стола, чуть ссутулившись, с погасшей трубкой в руке. Он не обернулся, давая Абакумову возможность собраться, прочувствовать серьезность предстоящего разговора. Пауза затягивалась. Наконец верховный повернулся. Взгляд его был тяжелым, колючим, проходящим сквозь сукно мундира — прямо к человеческой сути.

— Товарищ Абакумов, — голос «хозяина» звучал тихо, но в этой тишине читался раскат будущей грозы. — Докладывайте. Как ИГЛА — входит в тело врага?

Абакумов вытянулся. Ответил четко, рублеными фразами, каждая из которых, как он хотел показать, была пропитана потом оперативной работы.

— Работа идет полным ходом, товарищ Сталин. Личный состав ИГЛЫ сформирован из лучших оперативников, прошедших школу фронтовой и зафронтовой работы. Первая группа переброшена в тыл врага 1 мая. Цель: разведывательно-диверсионная школа абвера в районе восточнее Варшавы. Задача: не просто ликвидировать, но захватить архив школы с личными делами курсантов и с адресами заброски, явками и паролями. Мы намерены изучить эти материалы, получить имена заброшенных в наш тыл агентов. Важно изучить их вербовочные анкеты, их слабые места. Это поможет быстро и эффективно найти засланных врагов и использовать их в наших целях для дезинформации противника.

Сталин медленно опустился в кресло, не сводя глаз с комиссара госбезопасности. Абакумов продолжил, чувствуя, как под этим взглядом начинают неметь кончики пальцев.

— Группа высажена южнее Барановичей. Местность болотистая, противник активен, но высадка прошла без потерь. Форсировали Западный Буг севернее Бреста. Сейчас группа находится в зоне поиска в двадцати километрах от цели. Устойчивая связь поддерживается. Последнее донесение — группа на месте, ведется разведка по внешним признакам, по агентурным данным. Местная подпольная ячейка получила сигнал о прибытии группы. Пароли отправлены.

В кабинете было слышно, как тикают старинные часы. Сталин молчал так долго, что Абакумов начал чувствовать, как по широкой спине под кителем скатывается холодная капля пота. Он заставил себя не шевелиться. Замер, как часовой на посту, — каменный, уверенный в успехе, готовый выполнить любой приказ.

Верховный медленно поднялся. Подошел вплотную. Теперь их уже не разделял край тяжелого стола, покрытого зеленым сукном. Желтые тигриные глаза смотрели строго и особенно хищно.

— Товарищ Абакумов, — голос Сталина стал совсем тихим, отчего в горле