Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

до рассвета Завалкаев планировал выйти в массив северо-восточнее городка. Там рельеф местности заставлял изгибаться в нескольких местах шоссе и железную дорогу. Это давало возможность пересечь препятствие скрытно. Это был один из самых опасных участков пути, если не считать предполагаемую переправу через Буг. Дальше начиналась территория генерал-губернаторства.

— Лугович! — Полковник подсел к белорусу. Тот перекладывал свое имущество в вещевом мешке, чтобы при движении ничто не гремело и не упиралось в спину.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Скажи, какая активность партизанских действий может быть в этих местах?

— Ну, в сводке, которую нам зачитывали перед заброской, хорошо изложили, — пожал плечами Ксаверий. — Многие ушли в леса, когда Красная армия из этих мест отступала. Конечно, много и таких, кто хотел отсидеться, когда пожгли села. Думали, уйдем в леса, а там, глядишь, что-нибудь да изменится. Но я вам точно скажу, есть тут партизаны, обязательно есть. Активные отряды! Да, в апреле же восстановили опять Центральный штаб партизанского движения.

— Вот и я о том же, — согласился Завалкаев. — Одно — прислушаться к мнению людей из Ставки верховного главнокомандования, а другое — понимать, как оно обстоит на месте. Значит, радиосвязь у партизан должна быть. Им по воздуху и радиостанции, и свежие батареи питания забрасывают. Без связи трудно координировать деятельность партизанского движения. Это яснее ясного. Но я не об этом. Поляки тут могут быть? Подразделения Армии Крайовой?

— Обязательно будут, — заверил Лугович. — Польское правительство не смирится с потерей территорий на востоке, которые вошли в состав Советского Союза. Но они тихо сидят, ждут изменений. Им важно понять, в какую сторону чаша весов качнется. Ихнее правительство, что в Лондоне отсиживается, оно же ждет момента удобного, чтобы силу свою показать. «Аковцы» сильно активничать будут — я читал приказ, который им пришел из Лондона. Но нас они ненавидят, это точно.

— Вот что, Ксаверий, нам нужна немецкая форма. Завтра на рассвете вы с Отто выйдете к поселку. Нам хотя бы пару мундиров и бляхи полевой жандармерии, желательно без дыр, — усмехнулся полковник.

Оставив Майю и Бакина в лагере, Завалкаев с Ордынцевым направились к дороге южнее лесного массива. Лугович и Отто Клицш пошли к мосту через местную речушку, чуть западнее. Во время нападения необходимо было максимально сберечь оборудование внутри машины. Да и сама машина после нападения должна оставаться на ходу. Ее немцы тоже должны найти не сразу.

Завалкаев и Лугович спешили через лес к опушке, где проходила накатанная грунтовая дорога. Воздух был душным, как в натопленной бане. Пот заливал глаза, комбинезон на спине промок насквозь, но оперативники не останавливались.

Услышав звук моторов, полковник остановился и поднял руку. Лугович замер рядом и прислушался.

— Слышишь? — спросил командир. — Уже близко. Лишь бы там движение было не как на Невском проспекте.

— Не должно бы. Шоссе в двух километрах, — ответил сержант и посмотрел вверх. — Дождь будет. Чувствуете, как парит! Надо спешить.

Завалкаев согласно кивнул, поправил на плече ремень автомата и двинулся вперед, огибая кустарник, стараясь не издавать лишнего шума. Лугович спешил в нескольких шагах сзади, уверенно выдерживая темп, заданный командиром. Сержант вообще показывал хорошую подготовку, хотя спортсменом не был. Природная выносливость — вот что оценил в нем командир, подбирая состав группы. Знание местности, обычаев, действие по ситуации. А еще знание белорусского и польского языков.

Лес жил своей настороженной жизнью: пискнула в кроне неуверенная пичуга и тут же смолкла, будто подавилась. Прошумел ветер в кронах деревьев…

Засаду устроили на опушке леса, почти у кромки песчаного проселка, под еловыми лапами. Отсюда удобно атаковать, отсюда удобно отползти в лес, если цель окажется не по зубам и возникнет реальная опасность.

Завалкаев чувствовал, как по спине течет холодная струйка пота. Это не важно, это даже не раздражает. А вот пот, заливающий глаза, это скверно. Оперативники по очереди, не ослабляя внимания, медленными движениями вытирали рукавом пот с лица и снова смотрели на дорогу. Командир покосился на руки Луговича. Сержант лежал спокойно — ладонь на рукоятке немецкого автомата, указательный палец чуть касается спускового крючка.

Ждать пришлось долго. Сначала проехали гужевые повозки тылового хозяйства: шесть нагруженных телег и десяток солдат с винтовками. Двигались спокойно, покуривали, весело болтая. Вояки чувствовали себя в тылу вольготно. Наверное, ждали, что вот-вот поступит известие, что русские разгромлены и войска вермахта вошли в Москву. Ох, как от этих мыслей хотелось нажать на спусковой крючок, полоснуть очередью по сытым наглым мордам. Но это был лишь внутренний позыв. Завалкаев всегда умел бороться с чувствами. Главным всегда было дело, предстоящая операция.

А вот Лугович смотрел на немцев по-другому. Командир видел, как прищурился белорус, как ходят желваки на скулах. Ему ли не знать, сколько сожжено сел и городов, сколько убито мирных жителей. Для него это не общее понятие — Родина. Для него это плоть от плоти родная земля, родной народ. Какую же силу воли надо иметь, чтобы сдерживаться вот так, глядя на врага и держа наизготовку оружие.

Ушли скрипучие телеги, через полчаса пронесся, поднимая пыль, грузовик с расшатанными бортами, в кузове которого сидело несколько солдат. Время спрессовалось в почти осязаемый резиновый жгут: сначала тянулось медленно, липко, а перед самым концом сжалось до звона в ушах.

«Спокойно, спокойно, — мысленно говорил себе полковник. — Нервы — это пережиток прошлого».

Он услышал их раньше, чем увидел. Сначала ветер принес запах бензина и разогретой резины. Потом — далекий, набирающий силу рык моторов. Лугович тоже услышал мотоциклетный рокот и прикосновением к локтю дал знать командиру. Завалкаев кивнул.

Не прошло и минуты, как показались два мотоцикла. Немцы ехали нагло, открыто: два мотоцикла с колясками, пыль столбом, автоматы на груди.

— Не дыши, — одними губами сказал командир. Старшина хищно улыбнулся уголком рта. Он и так не дышал.

Первый мотоцикл проскочил мимо их укрытия — тяжелый «Цундапп», рыжий от дорожной грязи. Проскочил, но тут же сбросил скорость и развернулся на месте. В коляске сидел унтер с железной бляхой полевой жандармерии на груди, за спиной водителя — еще один солдат — худой, с замотанным бинтом горлом. Второй мотоцикл отстал метров на тридцать — у него, кажется, барахлил мотор. Водитель — здоровенный детина с бычьей шеей — чертыхался, переключая передачу. Мотоцикл плевался, чихал и терял тягу, но потом как будто опомнился и снова попер по песку с прежней мощью.

— Пошли, — выдохнул Завалкаев.

План был прост: внимание немцев на переднем мотоцикле на какое-то время оказалось сосредоточено на отставшем мотоцикле, который никак не хотел ехать и приближался к ним, дергаясь и кашляя черным выхлопом.

Завалкаеву потребовалось всего несколько секунд,