Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

— Ну гады, — прошептал капитан одними губами. — Сюда. Ко мне.

Немцы заметили парашют почти сразу. Кто-то на втором мотоцикле, наверное, командир, начал махать рукой и что-то кричать своим солдатам.

Сейчас будут разворачиваться в цепь, понимал капитан, немцы не без основания могут считать, что их встретят огнем парашютисты. Воронин ждал, основательно устроившись за толстым дубовым пнем. Вот первый мотоцикл резко вильнул, из коляски выскочил долговязый немец. Он задрал голову, что-то крикнул командиру и ткнул пальцем в сторону леса. Моторы взревели, машины свернули с дороги, ломая кусты, и покатили на опушку прямо на Воронина. А следом к лесу уже приближались два грузовика.

Капитан лежал в низком березняке метрах в сорока от дерева, на котором трепыхался его злосчастный купол. Он видел их лица — сытые, выспавшиеся, уверенные в своей железной силе. Офицер на одном из мотоциклов даже не вынул оружия. Он выбрался из коляски, стал отдавать приказы, как на прогулке, покусывая мундштук.

Воронин выждал, пока передний мотоцикл не поравнялся с поваленной осиной. Выбрал момент, когда немцы сгрудились, разглядывая стропы на суку. И нажал на спусковой крючок.

Короткая очередь срезала офицера, как серп срезает колос. Тот даже не вскрикнул, просто сложился пополам и упал в траву. Один из мотоциклов сразу же круто развернулся, пулеметчик в коляске успел дать наугад длинную очередь в сторону леса. Пули защелкали в сосновых стволах, сдирая кору. Но Воронин уже сменил позицию. Прикрываясь кустарником, он перекатился по мокрой земле и дал еще несколько прицельных очередей с другой позиции.

Он стрелял по мотоциклам, по тем, кто залег за ними. Пули прошивали тонкий металл. Автоматные очереди поднимали фонтанчики земли, срезали траву. Кто-то из немцев заорал и стал корчиться на земле, кто-то упал и начал стрелять вверх, в кроны, решив, что парашютисты прячутся наверху.

Немцы пытались рассредоточиться, ни никак не могли понять, откуда по ним стреляют. Еще один мотоцикл развернулся и попытался уйти обратно на дорогу, но капитан всадил ему вслед длинную очередь. Пули прошили бак, брызнул бензин, и машина юзом влетела в канаву, перевернувшись на бок. Он не берег патронов, понимая, что бой все равно будет недолгим. Главное, чтобы его услышали товарищи, услышал полковник Завалкаев. Уж он-то, с его огромным опытом, сразу поймет, что происходит, и уведет людей. Только бы еще немного продержаться.

Грузовики не стали подъезжать близко к лесу. Солдаты попрыгали из кузова и залегли в траве, открыв беспорядочный огонь в его сторону.

«Теперь они поняли, откуда бьют, — хмуро подумал Воронин. — Умные, сволочи!»

Капитан сначала считал убитых и раненых, но потом сбился со счета. Фашисты начали методично прочесывать опушку очередями. Пули ложились густо, как град. Одна вспорола бересту над головой, осыпав лицо горькой трухой. Вторая чиркнула по левому боку — капитан даже не сразу понял, что эта боль не от упавшего сучка. Обдало жаром, рука намокла — кровь.

Он снова перекатился — туда, где чахлый ольшаник сплетался в живую изгородь. Силой выдернул пустой магазин, вставил новый. Рука слушалась плохо, пальцы скользили по металлу, но автомат снова заговорил — коротко, зло. Теперь Воронин бил прицельно. Он видел, как один немец приподнялся для броска гранаты, и тут же срезал его очередью в грудь. Тот упал, роняя на ходу каску.

А потом автомат замолчал. Кончились патроны. Одновременно с этим Воронин понял, что больше нет сил перекатываться, нет сил ползти, нет сил дышать. Вторая пуля — или осколок, он не разобрал, — засела в правом бедре, и нога сразу же стала чужой, деревянной. Он лежал на спине, глядя, как небо над лесом становится ясным, синим, почти мирным. Где-то далеко, за болотами, за полями пел жаворонок.

Немцы стреляли реже. Они поднимались, перекликаясь друг с другом, Воронин слышал их голоса все ближе. Они знали, что русский ранен, что у него нет больше патронов. Что он лежит там, в березняке, и истекает кровью.

Капитан улыбнулся. Медленно, с великим трудом вытащил из кармана гранату. Ребристую, холодную, шершавую, как наждак. Пальцы нащупали кольцо, разогнули усики. Он держал гранату, прижимая к корпусу предохранительную скобу. Во рту был какой-то неприятный привкус — кажется, это привкус крови. Значит, ранили и в грудь, вот почему так трудно дышать. Скулы свело от этого привкуса, а вот мышцы рук, наоборот, ослабли. В них совсем не осталось сил. Капитан прижал «лимонку» к груди, зажал локтем, чтобы не выронить.

И тут он увидел Завалкаева. Полковник стоял за деревом метрах в тридцати от него, и пули хлестали по ветвям, били в стволы деревьев. Они встретились взглядами. Не ушел, не увел людей? Но ведь нельзя так, задание…

— Зачем? — прошептал Воронин, еле шевельнув губами. — Уходи…

Никто этого шепота не услышал, да и Завалкаев не смог бы прочитать по губам, то, что сказал смертельно раненный капитан. Воронин попытался ободряюще улыбнуться, дать понять командиру, что все в порядке. Немцев он задержал, на себя отвлек. А живым он не дастся.

Если бы они были ближе друг к другу, если бы их не разделяли десятки метров, то Воронин удивился бы, увидев глаза полковника. Не было холодного взгляда, не было этих серых глаз, не выражавших ничего даже похожего на эмоции. Сейчас ничто не сдерживало их. В глазах Егора Завалкаева было столько боли, что сердце сжалось бы у самого хладнокровного солдата. Сколько раз приходилось полковнику терять товарищей, близких людей. И именно в таких вот ситуациях, когда задание, приказ были важнее жизни человека. И каждый, кто отправлялся на такие вот операции, понимал, что в любой момент его может подкараулить смерть. И умереть надо так, чтобы помочь товарищам, чтобы другие сумели выполнить приказ, могли идти дальше. К победе!

Воронин из последних сил двумя руками приподнял над собой гаранту, показывая ее командиру, и тут же уронил слабые руки на грудь. Еще не время, еще несколько секунд. И полковник кивнул, все поняв. Кивнул, чуть улыбнулся ободряюще, сквозь страшную боль в душе: «Не забудем тебя, Сережа! За то, что ты сделал для нас! Родина тебя не забудет!»

Воронин слышал, как хрустят ветки под сапогами, как немецкий унтер, тяжело дыша, говорит что-то — тихо, почти ласково, подзывая остальных. Они шли смотреть на того, кто осмелился вступить в бой в одиночку с несколькими десятками врагов. И они все еще боялись его.

Капитан закрыл глаза. Там он мысленно видел лица своих — Митю