Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

— Миша, ты правда актером был? В театре играл?

— Было… — заулыбался Ордынцев. — Рязанский театр юного зрителя. Самые счастливые годы моей жизни!

Когда Воронин вошел в комнату к Завалкаеву, тот сидел одетый в летный комбинезон и что-то быстро писал на листке бумаги. Полковник жестом попросил подождать. Закончив писать и запечатав послание в конверт, повернулся к капитану.

— Жене? — кивнул на конверт Воронин.

— Нет, — полковник посмотрел на конверт и, помедлив, добавил: — Я один на этом свете. Не обзавелся ни домом, ни семьей. А это — некоторые соображения и предложения по организации деятельности Особого отряда ИГЛА. Ну как группа? Готова?

— Так точно, Егор Степанович! Группа готова вылететь в неизвестность.

Завалкаев внимательно посмотрел на своего заместителя, пытаясь найти признаки беспокойства или недоверия. Нет, спокоен Воронин, сосредоточен. Просто он понимает, сколько неизвестных у этой задачки.

— Да, точных сведений у нас о месте дислокации школы нет, — ответил полковник. — Будем работать головой. Поднимайте людей — машина ждет. Через час мы должны быть на аэродроме.

Ночь с 1 на 2 мая 1943 года была неспокойной. При приближении самолета к линии фронта внизу стали видны вспышки разрывов. Белорусская земля уходила вниз черной, изрезанной редкими прожилками рек равниной, и транспортный самолет тяжело резал этот мрак винтами.

Внутри фюзеляжа царил полумрак. Оперативники приникли к окнам, глядя с тревогой на черное небо вокруг. Здесь пахло брезентом, отработанным керосином, холодной смазкой оружия и еще тем особенным, едким запахом тревоги, который впитывается в ткань комбинезонов за минуты до прыжка. Иллюминаторы, маленькие, забранные мутным плексигласом, захлестывала бездна.

Линия фронта обозначилась неожиданно и очень ярко — самолет попал под заградительный зенитный огонь. За бортом то и дело появлялись яркие вспышки зенитных разрывов. Снаряды рвались нестройными букетами оранжевого и белого цвета. Самолет бросало то вверх, то вниз, то вправо, то влево. Летчики пытались уйти из зоны огня, старались не попасть в лучи зенитных прожекторов. Учитывая небольшую скорость транспортного самолета, вырваться из лучей прожекторов вряд ли удастся, и тогда конец.

Время поджимало. Завалкаев и Воронин собрали группу за двое суток. Да, все хорошие специалисты, толковые. Но командиров беспокоило, что оперативники еще не сработались, не стали командой. У них не было ни единой совместной тренировки, ни одной проведенной вместе операции, ни одной проверенной связки. Завалкаев это чувствовал физически — как занозу в ладони. Группа могла рассыпаться, стоило только ступить на землю. Но полковник верил в свое чутье, в свой опыт. Да и задание… время не терпело.

На несколько минут показалось, что самолет все же выскользнул за пределы немецкого зенитного огня, но потом неожиданно тряхнуло так, что Полянская ударилась головой об иллюминатор. Завалкаев взглянул на часы — скоро выброска. Полковник медленно вдохнул и выдохнул. То, что он ощущал сейчас, не было страхом. Это было обычное холодное, мудрое волнение, которое приходит перед боем, когда решение уже принято, а последствия еще не наступили.

Он окинул взглядом своих людей. Что ждет их на земле? Болота, которые не просыхают даже летом. Немецкие патрули на мотоциклах с пулеметами. Полицаи с волчьей сутью. Леса, где за каждым деревом может оказаться засада врага или боевой дозор партизан. И не меньше двухсот километров пешего марша по тылам врага.

А еще Завалкаев хорошо понимал, что вернутся назад не все. Знал он и то, что приказ любой ценой будет выполнен. Даже если вернутся не все, это будет означать, что архив школы уничтожен. Война есть война, и майская ночь над Белоруссией не давала скидок на праздник.

Май! Как же все это вдруг стало далеко. Последний счастливый Первомай 1941 года! Тревога была, но по большей части в головах тех, кто знал, что война вот-вот начнется, что она неизбежна. Но основная часть советских людей встречала праздник 1 Мая как всегда.

Для всей страны это был не просто праздник весны и труда. Это был праздник возрождения, надежды. Первые цветы на фруктовых деревьях, первая нежная зелень лесов и парков. Это первое тепло, когда можно сбросить пальто и шапки, от которых устало не только тело, но и душа. Завалкаев слышал, как на одном из митингов кто-то из советских писателей тогда очень красиво сказал, сравнив праздник 1 Мая с «биением гигантского сердца страны», «генеральной репетицией самой жизни», где каждый шаг праздничной колонны демонстрантов по мостовой отдавался в груди «громовым эхом».

Атмосфера праздника начинала зреть не в утро 1 Мая, а задолго до него. Города мыли, скоблили и белили с усердием. Из цехов фабрик и заводов, пахнущих мазутом и свежей краской, выкатывали грузовики. Их превращали в живые декорации: на брезентовых бортах возникали горы «железа» (настоящие мартены, тракторы, авиамоторы), сделанные из папье-маше, портреты вождей, глядящие в небо с улыбкой уверенности.

И наконец долгожданное утро — раннее, прохладное, с небом, вымытым до синевы. Выходишь на главную улицу — и у тебя перехватывает дыхание. Ты видишь не толпу, а множество воодушевленных людей. Плотное, бодрое, по-хорошему возбужденное многолюдье. Над ним качается лес транспарантов, плакатов и знамен. Знамена — тяжелые, ало-красные, с золотой бахромой. Их несут лучшие ударники: локти прижаты, древко упирается в живот, лицо сосредоточено, как у знаменосца на параде.

Но главное — кумач. Его так много, что воздух становится красным. Плакаты натянуты на рамах, летят в руках, свисают с балконов. «Даешь 500 миллионов пудов хлеба!» Это не просто лозунги. Это обещание, данное эпохе. Девочки в белых фартуках и мальчики в матросских костюмчиках несут флажки на палочках, и эти маленькие флажки трепещут так же задорно, как и большие полотнища.

Музыка. Ее не слышит весь город, потому что в любом населенном пункте она играет на самой главной площади. А потом она сливается с музыкой сводных оркестров праздничных колонн. Она начинается далеко, за поворотом. Трубы начищены до зеркального блеска, в них отражаются улыбки прохожих. Барабаны бьют дробь, от которой стекла в домах начинают звенеть тонко и жалобно, сдаваясь ритму. Марши чередуются. Ползучий, тяжелый «Марш Буденного» сменяется стремительным «Авиамаршем». Музыка то приближается, то удаляется, над площадью стоит многоголосый гул — смесь духовых инструментов, лязга трамвайных путей (по которым не ходят трамваи) и тысячи воодушевленных голосов.

Поют все. Поют нестройно, но мощно. «Широка страна моя родная…» — этот мотив подхватывает колонна студентов в косоворотках, потом вступает колонна текстильщиц в ситцевых платках, а следом за