Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

Полковник выскочил из кабины и сразу попал под сильный дождь, который, как будто только и ждал, когда колонна остановится. Оперативники бросились в фургон. Полковник на бегу велел Ордынцеву остаться и вести наблюдение.

— Ну что, есть что полезное для починки рации, а, Митя? — поинтересовался Завалкаев. — У тебя несколько минут, нам надо уходить.

— Двадцать минут, товарищ полковник! — заверил Бакин, хватая отвертку. — Я уже все продумал.

Двадцать минут прошли в напряжении. Мотор грузовика работал тихо и уверенно. Генератор в фургоне вырабатывал достаточно электроэнергии для работы радиостанции и, что сейчас было важнее, электрического паяльника, которым Митя перепаивал детали, меняя схему передатчика. Майя помогала ему. Оперативники слушали лес, но шум сильного дождя, почти ливня, заглушал все вокруг. Почти все сейчас думали о Михаиле Ордынцеве, который отошел сейчас метров на пятьдесят в сторону дороги. Оттуда могли появиться немцы, он должен был увидеть их первым.

Наконец Бакин доложил, что рация готова к работе. Завалкаев приказал ему на дежурной частоте выйти в эфир и передать кодовую фразу: «Муссон не принес дождей». В Москве поймут, что группа продолжает выполнять задание и все идет по плану. Потеря одного бойца не может повлиять на исход операции. Увы, потери были неизбежны, об этом знали все. Ордена живым и павшим будут потом, а пока группа шла к цели.

Закончив передачу, рацию упаковали в непромокаемый брезент.

— Сейчас у нас есть преимущество, ребята, — сказал Завалкаев, собрав всю группу. — В такой ливень немцы в лес не сунутся. Да и не собрали они еще силы для прочесывания. Ливень смоет все следы. Поэтому приказ такой: вперед к Бугу, бегом, чтобы оторваться, чтобы враг потерял нас надолго.

Их было шестеро. Мокрый топот шести пар ног тонул в шуме ливня, обрушившегося на землю два часа назад. Им удалось оторваться, им удалось починить радиостанцию и передать условный сигнал в Москву.

Первый час бежали молча. Только дыхание — хриплое, рваное — и чавканье сапог по моховой жиже. Дождь стеной. Казалось, лес утонул и они бредут по дну океана. Одежда сразу же промокла насквозь, даже нижнее белье. Вода хлюпала в сапогах, стекала по лицу, застилая глаза.

Ксаверий Лугович бежал первым. Он знал эти леса, он вырос здесь. Он мог без труда и компаса найти дорогу, выжить в этих лесах, потому что знал, что можно есть, что пить. Коренастый, жилистый, с провалившимися от бессонницы глазами, он не чувствовал ног — они превратились в две чугунные болванки. Каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой болью. Мысль работала четко: «Через два километра — овраг. Там надо сделать передышку на несколько минут, иначе никто не сможет подняться по скользкому склону. Больше нельзя. Командир прав: нужно бежать, уходить как можно дальше от места, где они бросили передвижной пеленгатор. Собаки след не возьмут, но все равно надо оторваться на несколько километров к рассвету».

Сержант не оглядывался — он спиной чувствовал, что бегут все. Пока бегут.

Овраг был глубокий, с крутыми склонами, заросший ольхой. Обойти его можно, но справа он становился еще глубже, там его заполняла вода из родников. Слева овраг начинался от самой железной дороги, а выходить на открытое пространство не стоило — большой риск столкнуться с немцами. Этот овраг Лугович с командиром видели с холма час назад, и вот добежали.

Завалкаев поднял руку — все рухнули в грязь, как подкошенные. Три минуты. Дышали с хрипом, едва справляясь со спазмами. Никто не говорил. Только частое натужное дыхание. Бакин скинул с плеч лямки вещевого мешка с радиостанцией, на секунду прикрыл глаза. Отто Клицш лежал на спине, разинув рот, ловил ртом капли дождя — все равно мокрый, ему казалось, что холодная вода помогает. На Майю не хотелось смотреть: она сидела на корточках, сотрясаясь мелкой дрожью. Миша Ордынцев взял ее под локти и, насильно приподняв, отвел на пару шагов в сторону под раскидистые еловые лапы. Полянская хотела было отказаться, но потом благодарно кивнула.

Бакин лежал, уткнувшись лицом в мох, и не двигался. Завалкаев подошел к нему, перевернул на спину:

— Жив, лейтенант? Вставай! Помни, самое драгоценное, за что ты лично отвечаешь, — это рация. Если понадобится, ты за нее умереть должен.

Митя застонал, перекатился на бок и, как журавль, на подгибающихся ногах, с трудом встал. Командир глянул на бойцов.

— Встали. Бегом марш!

Люди начали подниматься. Никто не стонал. Не потому, что не хотелось — знали: стон — это слабость, а слабость заразительна. Ордынцев помог Майе. Клицш подтолкнул Бакина. И снова побежали, теперь уже медленнее. Ноги вязли в мокром мху, сапоги зачерпнули воды, каждый шаг отзывался громким хлюпаньем.

Лес стал реже, начался березняк. Это плохо — деревья не укрывают от взгляда с воздуха. Но дождь по-прежнему лил как из ведра, немцы в такую погоду «раму» не поднимут. Даже если они нашли пеленгатор и трупы, даже если они ищут диверсантов по окрестным лесам.

Полянская начала отставать. Сначала на шаг, потом на три, потом на пять. Немец обернулся и, посмотрев на женщину, покачал головой — она шла, пошатываясь, глаза полузакрыты. Он подождал, схватил ее за рукав, дернул вперед. Майя упрямо мотнула головой, но шаг прибавила. Через какое-то время она снова замешкалась. Уже не бежала — шла быстрым шагом. Тогда Отто взял ее за ремень и потащил, как буксир. Она сначала огрызнулась: «Пусти!» — потом замолчала и стала перебирать ногами, доверившись его силе.

Завалкаев оглянулся на группу. Да, сил уже ни у кого нет. Но нужно сделать что-то и сверх оставшихся сил. Он приказал перейти на быстрый шаг. И тут Бакин споткнулся во второй раз. Упал хорошо — лицом в лужу, рассек о корягу бровь. Кровь смешалась с дождевой водой, потекла по щеке розовым ручейком. Он лежал неподвижно, казалось, что не встанет никогда. Командир сел перед ним на корточки, заглянул в глаза:

— Митя, ты меня слышишь?

Бакин не ответил. Подошедший Ордынцев предложил снять с лейтенанта рацию и нести ее по очереди, но Завалкаев только покачал головой.

— Митя, мы тебя не бросим. Но ты встань сам. Слышишь? Сам. Потому что, если мы тебя понесем, то не сможем уйти. Все тут ляжем.

Бакин закрыл глаза. Потом открыл. Потом встал, покачиваясь как пьяный.

— Виноват, товарищ полковник… я сейчас, я уже иду… я смогу, товарищ полковник!

Они шли еще целый час, хотя никто и представить не мог, что сможет это сделать. Наконец Завалкаев приказал остановиться возле упавшего дуба. Это было крупное дерево, с корнями, вывернутыми из земли. Полковник дал на