Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

class="p1">Обстановка в генерал-губернаторстве была не самой простой. Завалкаев перед отправкой получил кое-какие сведения. Например, некоторые формы польской администрации нацисты для удобства управления сохранили или восстановили. Была возрождена польская полиция. Разумеется, она полностью подчинялась немецкой администрации, превратившись в орудие борьбы с собственным народом. Да и занималась полиция только борьбой с уголовными преступлениями и охраной порядка на улицах. Для этих же целей нацистами был сохранен польский суд. Распоряжением от 26 ноября 1939 года вводились польское и немецкое судопроизводства. Были сохранены некоторые формы польского местного самоуправления: гминные управления, войты и солтысы из числа лиц, изъявивших желание сотрудничать с оккупантами. Так что ждать добровольной помощи от населения не стоило.

— Отто, что там было в сорок первом в тех местах, где дислоцировалась твоя часть? — спросил командир.

— Несколько сел, городишка какой-то, — стал вспоминать немец. — Недалеко аэродром был. Военный. Да, там еще склады были. Нас туда несколько раз отправляли на погрузочные работы. Продукты, обмундирование, другое тыловое имущество. Но эти склады, я думаю, были временными, созданными непосредственно перед началом вторжения. А так, пара небольших заводиков, вроде несколько городков небольших. Да, в том городке, куда нас возили на работы, в 41-м был еще один склад. Его местная полиция охраняла.

— Что за склад?

— Как это назвать по-русски… конфискованное имущество, — нахмурившись, ответил Отто. — Все, что остается от арестованных или отправленных на принудительные работы. Мебель, одежда, другие вещи…

— В концлагерь? — сразу же спросил Лугович, и желваки на его скулах шевельнулись от нахлынувшей ненависти. — Вещи узников?

— Нет-нет, — замотал головой немец. — У узников все отбирают в концлагерях. Там действуют эсэсовцы. Они все собирают, учитывают, вагонами отправляют в рейх. Они за все получают деньги. Узники как будто сами платят за свое пребывание в лагере и даже за собственное умерщвление. А здесь — местные власти. Они выселяют евреев в гетто с минимумом вещей, а все остальное сдают на склады, под охрану полиции. Туда можно приехать с документом… с разрешением и выбрать себе что хочется. Чаще, правда, за деньги. Иногда можно просто дать денег охране и унести старенькую, но вполне еще пригодную дамскую шубу.

— Вот беда-то, — хищно оскалился Лугович. — А у нас и денег нет. Кошелек в другом пиджаке оставил! Как вам идея, товарищ полковник?

— Спасибо, Отто, это очень ценные сведения. — Завалкаев похлопал Клицша по плечу. — Потом покажешь туда дорогу. А пока для нас самое главное — переправиться через Буг на другой берег. Ребята, наблюдайте за берегом, смотрите, есть ли там патрули. Я в лагерь…

Вода — черная, с белыми гребнями пены — струилась, омывая каменные опоры разрушенного моста, плескалась в камышах у берега. Ветер не унимался, но сейчас это было даже хорошо. Немцев поблизости не было — только пост у деревянного моста в двух километрах ниже по течению, да еще откуда-то, наверное, от ближайшего населенного пункта, ветер доносил обрывки гортанной речи или ленивый лай овчарки. Группа лежала, вжимаясь в сырой прибрежный песок. Месяц то выглядывал из-за туч, то снова прятался. Вслед за ним, как по мановению волшебной палочки, появлялись и тихо исчезали тени.

Впереди, в двадцати метрах от края воды, чернел призрак моста. Два года назад при отступлении его взорвали, и с тех пор никто не притрагивался к этим искореженным фермам. Теперь два пролета, что когда-то гордо простирались над рекой, рухнули в середине, образовав хаотичную конструкцию, торчащую из воды. Стальные балки, скрученные взрывом, смотрели в небо рваными краями. Часть руин ушла под воду, часть еще держалась на честном слове, цепляясь за уцелевшие опоры. Примерно семьдесят метров до противоположного берега по этим балкам и швеллерам. Через две наполовину разрушенные каменные опоры.

Здесь, на левом берегу, пока тихо, но это не значит, что немцы не появятся с минуты на минуту. Они вполне могут сообразить, что партизаны, напавшие на передвижной радиопеленгатор, двинутся к Бугу. Именно в этом направлении ехали грузовик и захваченный ранее мотоцикл, который немцы вполне уже могли найти. Надо спешить. Кажется, на противоположном берегу тоже пока все спокойно.

Завалкаев чуть стукнул в плечо старшего лейтенант Ордынцева — начали!

Михаил легко поднялся и побежал по песку к мосту. Он ступил ногами на первую балку, та глухо загудела под ногами. Металл был холодным, скользким от ночной влаги, местами покрытым слоем рыжей ржавчины, которая сыпалась из-под ног мелкой ядовитой пылью. Ордынцев перебирался медленно, стараясь не делать нового шага, пока рукой не дотянется до другой балки, за которую можно схватиться.

Вторым пошел Лугович. Он запомнил наиболее опасные участки и теперь почти полностью повторял маршрут Ордынцева.

— Отто, давай ты, — шепнул Завалкаев немцу. — Попробуй правее по наклонной балке. Мне кажется, там будет проще. А перед первой опорой остановись — поможешь Мите с рацией.

Клицш шагнул на балку и, торопливо перебирая ногами, добрался до первого переплетения балок. Ухватившись рукой за угол, он легко перепрыгнул на следующий участок, и тут же под ним зашаталась часть конструкции. Немец замер на месте, пытаясь одними пальцами удержаться за угол балки. Все затаили дыхание, глядя на Отто. Прошло не меньше минуты, пока конструкция успокоилась, и немец поудобнее ухватился за конструкцию.

— Митя, ты следующий, — приказал командир. — Береги рацию. Отто тебя будет ждать у первой опоры. Передашь ему рацию — и забирайся наверх. Примешь вещмешок — и жди его. Так парой и идите до конца.

Бакин внутренне собрался, как перед подъемом по отвесной стене. Когда-то, в студенческие годы, он немного занимался альпинизмом, и сейчас его мышцы вспомнили былой опыт. Лейтенант нес вес больше, чем кто-либо в группе. Он понимал всю меру ответственности, и это не пугало Бакина. После той страшно тяжелой ночи, когда у него совсем уже не осталось сил двигаться, когда после слов командира его организм почувствовал второе дыхание, он стал верить в себя, относиться по-другому к своей работе. Теперь уже было стыдно вспоминать свои слезы беспомощности, которые видел полковник. Позор, позорище просто!

Митя шел, осторожно переставляя ноги, перехватываясь руками. Он хорошо помнил, что при подъеме обязательно должно быть три точки опоры. И сейчас, на мосту, в этом страшном переплетении уродливого металла, он действовал именно так. Две руки, одна нога. Потом две ноги и одна рука. Второй рукой перехватиться, и можно поднимать одну ногу. Так он добрался до Клицша.

— Сейчас, подожди. — Немец распахнул китель и стал разматывать на поясе веревку.

Небольшой кусок тонкой веревки, длиной метров двадцать. Бакин не сразу понял, что хочет сделать немец, ведь веревка не выдержит человека, да и подниматься на такой невозможно