Холод на пепелище - Dee Wild

— Полагаешь, ты сможешь это сделать?

Она невозмутимо смотрела на меня в ожидании, пока я поверчу головой и удостоверюсь, что все три мехапротеза отсутствуют. Элементы крепления, кажется, остались – спасибо хотя бы на этом. Выдержав паузу, девушка наконец изрекла, не скрывая странного, болезненного удовольствия:

— Будь даже на то моя воля, я не смогла бы тебя отпустить. Ты слишком ценна для проекта.

— Какого ещё проекта?

— Инициатива «Прометей», проект «Тринадцать».

— Какие ещё тринадцать? Причём здесь я?!

— Тринадцать пар черепно-мозговых нервов, — размеренно, словно ребёнку, пояснила она. — У человека их только двенадцать, а ты… больше, чем человек. Несмотря на то, что мы лишь перехватили чужое начинание, заложенные авторами идеи удалось развить. С тобой мы впервые перешагнули грань между обычным и сверхнормальным и открыли новый взгляд на экстрасенсорику.

Новости отказывались укладываться в голове. Где-то в глубине черепа, в месте, где когда-то жила совесть, что-то лениво перевернулось, как огромный камень в грязи. Волна тошноты подкатила к горлу. Ёкнула тупая, фантомная боль – ощущение, будто мой мозг – это чужая квартира, в которой кто-то только что передвигал мебель, обдирая половицы.

Я не могла связать происходящее с ближайшими событиями и сценами, которые удавалось вызвать в памяти. Кажется, до пробуждения я была в какой-то больнице. Мне вообще казалось, что я провела в ней всю свою короткую жизнь. Не удавалось вспомнить ничего.

— Но я ничего не знаю и не помню, — пробормотала я. — Я бесполезна для вас.

— Уверяю тебя, это совсем не так, — возразила София. — Было бы преступлением пройти мимо твоих неординарных способностей после того, что ты устроила на трибунале. Тебя, впрочем, и без моей помощи взяли в оборот всерьёз и надолго, но я не могла отдать тебя кому-то другому, поэтому использовала все свои возможности, чтобы возглавить проект. И даже придумала название – простое и незатейливое… В тот момент мне нужно было снова спасти тебя от той, кем ты стала, от самой себя, прекратить твои страдания хотя бы на время. Для этого я должна была быть рядом.

Я никак не могла вспомнить её. Такая – жёсткая, бескомпромиссная, холодная – казалось, она была всегда. Но эхо её слов о спасении и страданиях висело в воздухе, как ядовитый туман, в котором терялись границы между правдой и ложью. Неужели ей когда-то было дело до меня?

— Но с тех пор многое поменялось, — догадалась я.

— Верно. То, что ты не совсем человек, я поняла слишком поздно. Моя ошибка стоила мне очень дорого, но благодаря этому я избавилась от страха смерти – потому что умерла.

— Погоди… Ведь ты сейчас стоишь передо мной.

— Меня вернули, — кратко сообщила она, и в её голосе прозвучал лёгкий, металлический звук. — Первый инцидент случился по моей оплошности. Я недоглядела за тобой. На нашем полигоне, провалившись в самоиндуцированный приступ ярости, ты… скажем так, слегка перестаралась, и эксперимент пошёл не по плану – но это, как ни странно, дало долгожданные результаты. Твои способности вновь пробудились ото сна вместе с ростом новообразования… В этот раз удалось снять всю возможную телеметрию, нам открылось понимание процессов, а некоторые из них даже получилось воспроизвести…

— И что это за способности такие? — заинтересовалась я.

— Те, что работают только в экстремальных условиях, на практике, — пояснила она. — С тобой я стала опытным музыкантом, а ты, как музыкальный инструмент, имеешь свои струны. Стоит дёрнуть за нужные в правильной последовательности, начинает играть музыка, и ты сносишь всё на своём пути. Меня – первой.

— И много раз ты делала это со мной? — шептала я, и мне казалось, что это был крик. — Сколько раз я тебя убила?

— Пятьдесят шесть раз мгновенно, — моментально ответила она, будто вызубренную таблицу умножения. — Из них двадцать два – через повреждение ствола мозга. Твой излюбленный приём… Ещё двадцать – в результате критических увечий… Я помню свой первый раз – ты сделала это осколком экрана. Пробила мне гортань первым ударом… Я хорошо помню панику – не от боли, а от осознания, что я не могу докричаться до тебя. Но… после девятого удара это стало уже неважным… Ты плакала. Обнимала моё тело в ванной и выла, как животное, а потом прикрыла меня занавеской, вернулась в комнату и забилась в угол. Вырезала на руке моё имя тем самым осколком… — Взгляд её стал отрешённым, пустым, будто обращённым к той боли, которую она уже прожила, вычерпала без остатка. — В одиннадцатый раз ты впервые сожгла меня заживо. Девятнадцатая смерть… Я долго мучилась после того, как ты сломала мне позвоночник об стол…

Она задумалась на секунду.

— Те пятьдесят шесть были почти мгновенными, милосердными, но вот остальные… Остальные были достаточно медленными, чтобы я успела ощутить, как системы отказывают одна за другой… Смерть, Лиза, перестаёт быть событием. Она становится рутиной. А боль… боль давным-давно, ещё до всего этого стала языком, на котором мы с тобой общаемся… Кстати, занятно, что в первый раз ты сделала это в пятницу тринадцатого… Августа, разумеется. Сейчас февраль сорок шестого по земному календарю…

Она говорила что-то ещё, а в моём сердце оборвался невидимый трос, и груз неизбывности совершённого многотонной тяжестью повис на шее. Озноб, игольчатый и неостановимый, пробирал до самых костей, сводя челюсти неконтролируемым тремором. Кишки сжались в ледяной узел, всё перестало быть значительным, и осталось лишь число. Семьдесят шесть.

Я была не человеком, а мясорубкой, бесконечной конвейерной линией. Машиной по производству трупов, которая включалась снова и снова. А она – бесконечно возобновляемым сырьём. Человек, погибший семьдесят шесть раз от моей руки, стоял передо мной как ни в чём не бывало.

— Неужели ты… сознательно… — выдавила я из себя, — … снова и снова… подставляешься под меня? И всё ради какого-то эксперимента?

Если во всём этом вообще была хоть капля правды… Незваными гостями вспышки воспоминаний стробоскопом замерцали вдруг перед глазами – низвергающиеся с потолка потоки воды, осколок стеклопластика в руке, и ноги, торчащие из ванны… Расплавленная одежда на безвольно лежащем обугленном теле, похожем на манекен… Кровавая клякса на белоснежной стене, а под ней – сложенное в кучу тело с размозжённой головой…

И рука. Дрожащая, сжатая в кулак побелевшая рука перед глазами, которая двигалась