Холод на пепелище - Dee Wild

едва помнила, возможно, уже мёртв. И единственные, кто пытался его спасти – это безумцы, играющие в богов в подземном убежище. Окружающее казалось странной, безумной игрой, и её нельзя было ни остановить, ни покинуть. Или, быть может, это сон, и я сейчас проснусь?

— Появляясь на свет, такой микроорганизм не остановится, пока не сожрёт всё, — продолжала девушка. — Любые меры предосторожности, заборы и инструкции для персонала – лишь временные преграды. Это было понятно с самого начала… Готова поспорить, на Земле теперь творится примерно то, что ты видела на Пиросе год назад. Те, кто успеют перебраться на Каптейн, получат лишь временную передышку…

— Сейчас какой год? — недоверчиво прищурилась я.

— Две тысячи сто сорок шестой.

Да, год назад… Год назад? Если принять всё за чистую монету, это значит… что целый год выпал из моей жизни. Как и семьдесят шесть выпавших из памяти убийств за полгода – по одному на каждые два дня…

Но самое чудовищное было не в цифрах. Самое чудовищное пряталось в паузах между её словами, в лёгком наклоне головы, когда она говорила о «перезаписи сознания», о «ксероантропах», обо всём этом безумии, что накрывало меня с головой. Где-то в этих тщательно отстроенных предложениях должна была скрываться боль. Хотя бы её тень. Искажение голоса. Хоть что-то…

Она снова смотрела на меня. Я силилась разглядеть ложь в её глазах, но её там не было. На лице её застыла борьба усталой жалости и ощущение необходимости хотя бы попытаться ещё раз достучаться до стены.

Вновь её ладонь, стянутая латексом, коснулась моей щеки – тёплая, но безжизненная. Прикосновение Софии теперь казалось почти материнским.

— Я не меняю тело без крайней нужды, — прошептала она. — Я бережно храню каждый ожог, что ты мне нанесла. Каждую рану. Потому что и эта боль – тоже ты.

Вот оно – то, что я выискивала в её глазах. И я, обессиленная, перестала сопротивляться. Её прикосновение не причиняло боль, не было частью эксперимента, не выворачивало меня наизнанку – впервые за долгое время. Я же отчаянно жаждала подтверждения, что я ещё могу что-то чувствовать, кроме всепоглощающего опустошения.

Я с трепетом подалась вперёд. Её пальцы, неласковые и властные, перебрались с моей щеки в волосы, не притягивая, а фиксируя, будто готовя к казни. Или к последнему причастию.

— Дыши, — приказала она, и её губы обожгли меня укусом, в котором не было ни похоти, ни ненависти – только холодный, методичный ритуал, который был для неё слаще любой страсти.

Я вдохнула, и в лёгкие ворвался её запах – смесь сладкого каучука, нежной кожи, стерильного мыла и едва уловимой, приторной пыли распада. Запах Ковчега. Нашей общей могилы. Её рука легла на мою грудь, поверх бесчувственной ткани белья, прижимая к спинке капсулы.

Я могла только принять – как принимают рак на последней стадии, как принимают неизбежное. И я принимала. Впускала в себя этот холод, власть, эту финальную иллюзию близости, что резала больнее скальпеля. Это была не ласка, а последняя инвентаризация перед тем, как пустить ценное сырьё в переплавку.

Её дыхание согревало кожу между ключицами, а губы мои застыли в дюйме от её виска, где пульсировал чип-приёмник для её сознания. Мы замерли в этом чудовищном подобии объятий – палач и орудие, тюремщик и единственный узник, который уже не помнил, каково это – быть человеком.

Ее ладонь в чёрном латексе скользнула с моей груди вниз. Материал на её коже был тёплым, но сам жест был холоднее льда. Движение было неспешным, хирургически точным, словно она сканировала изгибы тела для каталога, заносила их в базу данных моей многомесячной агонии. А я… застыла, превратившись в идеальный объект для её изысканий.

Она не торопилась. Её пальцы обошли ребра, спустились по плоскому животу и замерли. У самого края – на том чувствительном холмике плоти, что когда-то был центром мира, источником стыда и восторга, а теперь стал просто анатомической деталью. Придатком к механизму разрушения. Воздух перестал поступать в легкие, сердце сжалось в ожидании финального, решающего прикосновения…

Вся вселенная сжалась до этой точки, заглушив даже гул механизмов за стенами. До давящей теплоты латексной перчатки на самой интимной грани. Не было страсти, не было стыда – была лишь леденящая ясность: это был не жест близости, а проявление власти. Абсолютной и окончательной. В этом прикосновении был весь наш путь – от пустынь Пироса до грузового дока «Фидеса», от её каюты до одинокого маяка, от чудесного спасения до внутренней гибели. И все её смерти – от первой до семьдесят шестой. В нём была та, прежняя Софи, что могла краснеть от поцелуя, и эта, нынешняя, что видела в мучениях лишь набор телеметрии. В нём была и я – и жертва, и палач, и уникальный образец, и испорченная машина смерти…

— Мы с тобой делали такое… — едва слышно выдохнула она, и этот шёпот заглушил все звуки – гул лаборатории, стук моего сердца. — Ты ведь ничего не помнишь? Неудивительно. Со мной ты переставала быть собой. Переставала… быть. Как ты того и хотела порой.

Она не двигалась, пригвождая меня к ложу этим одним, невыносимо неподвижным касанием. В тишине, под аккомпанемент гула механизмов, увозящих на смерть её армию клонов, мы прощались. Не друг с другом, но последними обломками тех, кем мы были когда-то, в другом мире, где любовь ещё можно было спутать с надеждой, а не принять её, как приговор.

И в этой бесконечно растянувшейся секунде я вдруг поняла всё. Ее палец на моей коже был печатью. Печатью на договоре о взаимном уничтожении, по которому от нас больше ничего не осталось. Ни любви, ни ненависти, ни даже людей – лишь тихий ужас перед тем, во что мы превратили друг друга.

Рука её отстранилась, из моей груди вырвался стон, и я смогла разомкнуть веки.

— Место, где появилась и выросла цивилизация людей, не было твоим родным домом, — с гипнотическим спокойствием говорила София, медленно отступая от меня. — Ты почти не помнила Землю, но всегда знала о ней. Она была где-то далеко, но тем, кто родился в новых мирах, она самим своим существованием внушала уверенность в будущем. Ты помнишь запах мокрого асфальта после дождя? Звук машины, что проезжает ночью под окном? Это были её дыхание и сердцебиение. Даже здесь мы дышали её отголосками в системах рециркуляции. А теперь и эти