Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов

сердечно пожал руку фотографа фюрера. Хофману, Лауксу и советскому фотографу разрешили сделать ряд групповых снимков, а затем в кабинет внесли множество бутылок отличного крымского шампанского, холодные закуски и фрукты. Начались тосты. Хофман, улучив момент, подошёл с бокалом к Сталину.

– Ваше Превосходительство! Для меня большая честь передать Вам сердечные пожелания моего фюрера Адольфа Гитлера! Он всей душой надеется лично познакомиться с Вами, великим вождём русского народа!

Сталин поднял бокал за фюрера. Хофман сообщил Сталину, что побывал на могиле его жены, и был поражён красотой надгробия. Сталин был растроган, велел наполнить бокалы и произнёс тост в честь Хофмана.

В Берлине после доклада Риббентропа фюрер принял Хофмана и потребовал от него изложить свои впечатления.

– Ну, Генрих, давайте выкладывайте, какое впечатление на вас произвёл Сталин?

Хофман честно признался:

– Глубокое и очень приятное. В глазах ум и проницательность. Держится доброжелательно и с достоинством, без позёрства. Голос мелодичный, мягкий, речь слегка ироничная, с хитринкой, но с уважением к слушателю.

– Кажется, дорогой профессор, – фюрер улыбнулся, – Сталин вас очаровал.

Меня же вызвал к себе рейхсфюрер СС Гиммлер.

В приёмной рейхсфюрера я застал выходивших из кабинета начальника РСХА Гейдриха, начальников IV (гестапо) и VI (внешняя политическая разведка) управлений РСХА Мюллера и Шеленберга. Все пожали мне руку, Гейдрих с интересом спросил:

– Как всё прошло, Ганс?

Что мог ему ответить я, не знавший деталей? Я ответил в рамках своей компетенции:

– Полёт прошел отлично, обергруппенфюрер, машины не подкачали.

– Понятно, – нахмурился Гейдрих, – идите, шеф ждёт вас.

Рейхсфюрер оживился, увидев меня, усадил в мягкое кожаное кресло, предложил кофе и коньяк. От коньяка я отказался, сославшись на множество дел и зная, что Гиммлер практически не пьёт. Он приказал адъютанту принести кофе и уселся напротив меня.

– Я в курсе всех основных событий, Ганс. Меня интересуют детали. Ты знаешь, как я уважаю тебя и доверяю. Мне важен твой взгляд.

– Но ведь я, рейхсфюрер, не присутствовал при основных событиях.

– Знаю. И, тем не менее, задам тебе ряд вопросов. Скажи, Риббентроп отлучался куда-либо из посольства помимо Кремля?

– Насколько мне известно, нет. Он всё время находился с послом фон Шуленбургом. А из Кремля кто же его выпустит?

– Хорошо, а как он себя вёл на обратном пути, с кем беседовал в салоне, рассказывал что-либо тебе?

– Нет, рейхсфюрер, всё время молчал, ни со мной, ни с кем другим не общался. Сидел в кресле надутый. Мне даже показалось, что его миссия не совсем удалась, хотя от Хофмана я уже знал, что Риббентроп возвращается с триумфом.

– Позёр, клоун, нарцисс. Ты же его знаешь, Ганс, ему бы только покрасоваться. Скажи, кто-либо из его окружения мог самостоятельно отлучаться в Москве?

– Трудно ответить с уверенностью. Я ведь с ними не был. Но думаю, вряд ли. НКВД очень плотно нас опекал. Нашу машину, в которой мы осматривали Москву, всё время вели две-три машины НКВД.

– Твоё впечатление от увиденного в Москве?

– Город красивый, очень большой, чистый, зелёный. Люди одеты бедно, мало улыбающихся лиц, мало магазинов, а в них мало товаров, особенно продуктовых. Очень мало легковых автомобилей, ресторанов, кафе, вовсе нет баров. Повсеместно полиция, военные и сотрудники НКВД в форме, словно город на осадном положении. Кремль и территория вокруг него, Красная площадь буквально нашпигованы агентами НКВД в форме и в штатском. Аэродром двойного назначения, много самолётов гражданской авиации, значительная часть из них германского производства, в основном концерна Юнкерса. Видел и истребители, и бомбардировщики. Но охраняется неважно, вовсе нет зенитной артиллерии.

Гиммлер улыбнулся и пригласил меня к принесённому кофе.

– Ганс, тебе бы у нас в разведке служить. У тебя острый, всё подмечающий взгляд. Шеленберг молод, правда, чертовски хитёр, коварен и циничен, но твоего жизненного опыта не имеет. Он пока не понял, что разведка – это анализ деталей, оттенков, нюансов, мелочей. Иди, Ганс, ко мне работать, я для тебя в РСХА специально создам управление военно-технической разведки, в противовес абверу Канариса. Не пожалеешь.

Предложение и впрямь было заманчивое. Минуту я его осмысливал, но, как мне показалось, явно огорчил Гиммлера.

– Рейхсфюрер, я благодарю вас за доверие, но поймите меня правильно, я ведь всего лишь пилот. Помимо авиации я ничего не знаю, мне не хватает образования. Да и работа моя мне нравится.

Гиммлер сделал вид, что не обиделся. Поблагодарив за информацию, предупредил меня помалкивать о нашей беседе и отпустил с миром. Вот так я не стал разведчиком.

44

Гибельная для Германии война началась 1 сентября тридцать девятого года. Мы, немцы, безгранично верившие в мудрость фюрера и несокрушимую военную мощь державы, тогда ещё не могли и представить, чем всё обернётся. Польская армия под смертельными ударами групп армий «Север» и «Юг», сотен бомбардировщиков, штурмовиков и истребителей люфтваффе разваливалась и была деморализована. Казалось, будто польские генералы изначально не собирались серьёзно воевать с нами. В полном составе правительство уже 6 сентября бежало из Варшавы в Люблин, 9 сентября – в Кременец, 13-го – в городок Залещики, на границе с Румынией, а 16 сентября министры перешли польско-румынскую границу. Страна и польская армия были брошены на произвол судьбы.

С первого дня войны фюрер постоянно находился в возбуждённом состоянии. Он рвался на фронт, нервно обрывал Геббельса, Бормана, Розенберга, отговаривавших его от этих, как они считали, авантюрных затей.

– Я, чёрт вас побери, солдат, – кричал фюрер, – я не привык, подобно моим генералам, отсиживаться в тылу! Я должен быть там, на Востоке, вместе с моими солдатами! Пусть они видят, фюрер с ними!

По его приказу Гиммлер сформировал специальный поезд, состоявший из шести бронированных вагонов, обеспеченный всем необходимым и охранявшийся ротой молодцов из лейб-штандарта «Адольф Гитлер». Этот поезд стал штаб-квартирой фюрера на всю трёхнедельную польскую кампанию.

Но фюреру этого было мало, он требовал доставлять его в действующие части, туда, где не было железнодорожных путей. И тогда мы летали с ним на старом и добром «Ju-52», который мне приходилось сажать на обычные поля и луга.

Накануне штурма Варшавы, когда германские войска стояли уже в её пригородах, я посадил самолёт на скошенном ржаном поле в тридцати километрах от города. Подъехав к самолёту, фюрер сказал мне:

– Баур, заводи моторы, я должен с воздуха увидеть, как пять тысяч стволов германской артиллерии разнесут в пыль этот польско-еврейский городишко!

Через получасового полёта мы вернулись обратно. Фюрер ещё не успел уехать с лётного поля, как поступило сообщение о капитуляции гарнизона Варшавы. Фюрер был счастлив. А вместе с ним и