Танковая диверсия - Александр Александрович Тамоников

— Что-то вы запетляли, ребятки, — усмехнулся Лопатин. — Я думал, вы распадком пойдете, там посуше сейчас будет, а вы через кряж пошли. Да еще с носилками. Ну, пришлось вот поторапливаться!

Глава 9

Груз прибыл, и вражеский агент, который имел доступ к информации из заводоуправления, об этом должен был узнать. Сосновскому предстояло взять того, кто будет знакомиться с грузом, а для этого за площадкой на конце железнодорожной ветки на территории завода надо установить наблюдение. Сосновскому очень хотелось помчаться вместе с Шелестовым и увидеть Когана, которого привезли из леса измученного, смертельно усталого, но живого и здорового. Да еще с раненым пленником — одним из бандитов, которые его искали по лесам. Получалось, что с одной стороны его искал Буторин, а с другой — банда, от которой Борис так удачно сбежал. И встретились они все в одном и том же месте. Везение? Вообще-то все молодцы: и Боря, который ушел от бандитов и выжил, и Виктор, который сумел его найти там, где сам черт ногу сломит.

Поежившись, Сосновский снова стал смотреть на площадку, где под звездным небом были складированы ящики, бочки, какие-то упакованные агрегаты на поддонах. Завод гремел, дымил и полыхал огнями совсем рядом. И от его соседства было жарко. И от мартенов, и от пара проходивших маневровых паровозов, тащивших свои производственные грузы от цеха к цеху. Звезды отражались от подрагивающей глади поверхности большой лужи неподалеку, за которой и начиналась сплошная темень. Безлунная ночь, перегоревший фонарь на краю грузовой площадки, третьи сутки на ногах. Сосновский зевнул во весь рот, сделав это с удовольствием, ведь в темноте никто этого не видит. Только вот начальник ВОХРа Гоголев, кажется, услышал и удивленно посмотрел на оперативника.

Здесь, у самой тупиковой линии, где из вагонов выгружали прибывшие грузы, двигалась одна-единственная тень. Человек крался вдоль штабелей ящиков и массивных деревянных контейнеров, сгруженных прямо под открытым небом. Он двигался странно: порывисто, с частыми остановками, прислушиваясь к каждому шороху. Изредка в его руке вспыхивал узкий луч карманного фонарика. Свет, желтый и призрачный, скользил по грубо оструганным доскам, выхватывая из мрака трафаретные надписи: «Осторожно», «Верх», номера и загадочные маркировки.

Этот человек и не предполагал, что напротив, из тени узкого служебного прохода между двумя складами, за происходящим наблюдали двое. Один — оперуполномоченный НКВД Михаил Сосновский, которого многие на заводе еще считали инженером, присланным для инспекции из наркомата. А вторым, тяжело дыша от возбуждения, ерзая на месте, был начальник заводской военизированной охраны Гоголев, грузный мужчина с налитыми кровью щеками.

— Михаил Юрьевич, — прошипел Гоголев, хватая Сосновского за рукав чистой спецовки. — Да сколько можно? Явный вредитель! Прямо сейчас брать надо, пока не смылся! Смотрите, щупает уже все!

Сосновский медленно, но твердо высвободил рукав. Его голос прозвучал тихо и бесстрастно, как будто он комментировал погоду:

— Подожди. Ты же опытный человек, в конвойных войсках служил. Надо увидеть цель. Понять, зачем пришел, что ищет, что возьмет.

В этот момент со стороны главной проходной послышался рокот мотора. На освещенную площадку перед складами, метров за пятьдесят от таинственного незнакомца, выкатилась полуторка. Лучи ее фар на мгновение задели край грузовой площадки. Фигура у ящиков мгновенно присела, слившись с темным углом контейнера, и замерла. Казалось, даже воздух вокруг нее перестал колебаться. Грузовик, покряхтев, проследовал дальше. И лишь когда звук его мотора окончательно растворился в ночи, тень снова ожила. Фонарик вспыхнул снова, задержался на одном из средних контейнеров, и человек, будто найдя наконец то, что искал, суетливо полез в карман.

— Все, пошел на дело, — почти беззвучно выдохнул Сосновский.

Они увидели, как человек достал какой-то инструмент из брезентовой сумки, висевшей на плече, — отвертку или нож. Судя по звукам, он начал что-то энергично соскабливать с доски контейнера, явно пытаясь стереть или сколоть маркировку. Потом неизвестный уперся инструментом в щель между досками и попытался отодрать одну из них, чтобы заглянуть внутрь. Раздался негромкий, но отчетливый скрежет отрываемого гвоздя.

— Ну ладно, — сказал Сосновский и кивнул. — Пора, Илья Матвеевич.

Они вышли из укрытия быстро и бесшумно — два размытых силуэта. Гоголев, несмотря на свою грузность, не рванул вперед, как медведь, а осторожно и почти беззвучно обошел со стороны ящиков и стал приближаться к неизвестному слева. Человек у контейнера, все же услышав шаги, резко обернулся. Луч фонарика, выпавшего у него из рук, кувыркаясь, осветил на мгновение его собственные испуганные, искаженные ужасом глаза и рот человека, готового вскрикнуть. Мужчина сделал неловкое движение, чтобы броситься бежать, но было поздно.

— Стой! Руки вверх! — прогремел голос Сосновского.

Вместо ответа человек метнулся в сторону, споткнулся о шпалу и едва не упал. Гоголев был уже рядом. Он не стал церемониться — подставил ногу, а когда неизвестный споткнулся, нанес один-единственный удар своим пудовым кулаком. Фигура в темном плаще с шумом рухнула на землю, в пыль и щебень. Гоголев тут же навалился сверху, придавил коленом спину.

— Лежи, гад, не дергайся!

Сосновский подошел, поднял фонарик и направил луч прямо в лицо задержанного.

Свет выхватил из мрака знакомые черты: широкие скулы, темные, сейчас растрепанные волосы, высокий лоб, теперь покрытый каплями холодного пота. Это был парторг завода, член бюро горкома Феликс Леонидович Крутин. Человек, чьи речи о трудовой доблести и бдительности гремели на партсобраниях. Наступила секунда тишины, люди в крайнем недоумении смотрели друг на друга. Даже Гоголев на миг ослабил хватку, не веря своим глазам.

— Крутин? — глухо произнес Сосновский. Его каменное лицо впервые за ночь выразило что-то, кроме невозмутимости. Недоумение и жгучую досаду.

Парторг, прижатый щекой к земле, задыхался. Его тело била мелкая дрожь. Паника в его глазах постепенно сменялась животным беспомощным страхом.

— Я… я могу все объяснить… — хрипло выдавил он.

— Объяснишь, — холодно отрезал Сосновский, переводя луч света на контейнер. На его боку были свежие царапины, а рядом валялся острый сапожный нож. — Это что? Образцы новой броневой стали с Уралмаша? Государственная важность? Ты что хотел, Феликс Леонидович? Испортить? Украсть образец, формулу?

Гоголев, оправившись от шока, снова надавил коленом, заставив Крутина крякнуть от боли. В голосе начальника ВОХРа звучала уже не просто ярость, а ликование, горькое и злобное торжество.

— Вредитель! Диверсант! Я-то ведь тебе никогда не доверял, Крутин! Никогда! — Гоголев говорил с такой убежденностью, как будто готовил эти слова давно, дожидаясь момента произнести их вслух. — А ты меня за это ненавидел! Потому что я не из твоей, партийной, компании? Нет! Потому что твой челябинский дружок, тот самый, что в