Черные тени Ленинграда - Александр Александрович Тамоников

Первые сто метров были самыми нервными. Дядя Миша вел машину медленно, не более десяти километров в час, прислушиваясь ко всем звукам. Лед под колесами гудел, но не трещал. Колеи, пробитые сотнями машин, были надежны — лед здесь был утоптан, смерзся в монолит.

Бугров высунул голову в открытую дверь, смотря на лед перед машиной. Поверхность была неровна, покрыта снежными надувами, буграми. Иногда попадались темные пятна — это были полыньи, затянутые тонким льдом. Их нужно было объезжать.

— Скорость до двадцати, — сказал он дяде Мише.

Водитель кивнул, переключил рычаг на вторую передачу. Двигатель заурчал громче, грузовик ускорил движение. Ветер, встречный, ударил с новой силой. Бугров прищурился, слезы на ресницах моментально замерзали, мешая смотреть. Он вытер лицо рукавицей, лед крошился.

Они ехали по трассе, обозначенной вехами. По сторонам в белой мгле иногда возникали силуэты — брошенные грузовики, сани, ящики. Некоторые машины стояли с открытыми дверцами, из них торчали пустые бочки или обрывки брезента. Это были жертвы обстрелов или провалов. Рядом с ними лед был особенно неровным — видимо, его взламывали при попытках спасти груз.

Через пятнадцать минут езды Бугров начал считать километры. Ориентировочно они прошли пять. Скорость стабильно держалась на двадцати километрах в час, но периодически приходилось ее сбрасывать из-за бугров. Двигатель работал ровно, но температура охлаждающей жидкости, судя по стрелке на панели, была на грани кипения — на морозе это парадокс, но при закрытых жалюзи и нагрузке такое случалось.

— Жалюзи приоткрой, — сказал Бугров.

Дядя Миша потянул за тросик. Спереди, на радиаторе, створки немного разошлись. В кабину потянуло еще более ледяным воздухом, но стрелка температуры медленно поползла вниз.

В кузове кто-то постучал в перегородку. Бугров обернулся, откинул брезентовый полог. За ним оказалось лицо Митькова, синее от холода.

— Товарищ майор, Косовичу плохо. Знобит сильно.

Бугров кивнул:

— Укройте его дополнительно шинелью, что в углу. И растирайте руки. Через двадцать минут остановимся, прогреемся.

— Есть.

Митьков скрылся за брезентом. Бугров знал, что Косович был самым истощенным из них — много часов работы в архиве, ночи без сна. Холод действовал на него быстрее, чем на других. Но остановиться сейчас было нельзя — только на полпути, чтобы не терять время.

Он посмотрел на часы. Одиннадцать двадцать. Прошло сорок минут с выезда на лед. Они должны были пройти около двенадцати километров. Полпути.

— Дядя Миша, как самочувствие? — спросил Бугров.

Водитель, не отрывая глаз от дороги, мотнул головой:

— Нормально, товарищ майор. Руки немеют, но держу. Только вот лед впереди кажется темнее. Может, вода близко?

Бугров присмотрелся. Действительно, в двухстах метрах впереди ледовая поверхность теряла белизну, становилась серой, почти черной. Это могло означать два варианта: либо лед там тоньше и сквозь него проступала вода, либо это просто участок, очищенный от снега ветром. Но рисковать было нельзя.

— Сбавь скорость. Объедем левее, по торосам.

Дядя Миша повернул руль. Грузовик медленно съехал с утрамбованной колеи, направился к гряде ледяных глыб слева. Под колесами теперь был нетронутый снег, глубиной по колено. Машина стала буксовать, задние колеса зарывались. Дядя Миша переключил рычаг на пониженную передачу, осторожно дал газу. «ЗИС–5», рыча, пополз через сугроб.

Лед под ним заскрипел громче, загудел. Бугров прислушался. Звук был ровным, без треска. Значит, толщина достаточна, чтобы выдержать автомобиль.

Они объехали темный участок, сделали дугу в полкилометра, прежде чем снова выйти на трассу. На это ушло десять минут. Времени оставалось критически мало.

Бугров снова посмотрел на часы. Одиннадцать тридцать пять. До цели — около пятнадцати километров. До крайнего срока — час двадцать пять минут.

— Прибавляй, — сказал он дяде Мише. — Но осторожно.

Водитель кивнул, переключил рычаг на третью передачу. Грузовик разогнался до тридцати километров в час — предельная скорость для льда. Вибрация усилилась, весь кузов дрожал, брезент на кузове хлопал, как парус. Ветер выл в открытых дверях, задувая снежную пыль внутрь. Бугров прикрыл лицо поднятым воротником шинели, но холод пробирался через все слои одежды. Его ноги в валенках начали терять чувствительность, пальцы на руках скрючились внутри рукавиц.

Он думал о Шульце. Где сейчас враг? Уже у маяка? Или только выходит на лед? Если он профессионал, то прибудет к точке точно к назначенному времени, не раньше. Но он мог почувствовать неладное после провала сети в городе. Мог действовать быстрее. Мог уже быть там, ждать.

Мысли прервал звук — далекий, но знакомый. Гул авиационных моторов где-то в облаках.

Бугров насторожился, высунулся из кабины, глядя в серое небо. Облака были низко, сплошными. Определить направление звука было невозможно — он шел со всех сторон.

— Слышишь? — спросил он Гробового.

Тот кивнул, тоже вслушиваясь.

— Слышу. Не наши. Бомбардировщики, похоже.

— Могут бомбить трассу?

— Могут. Но в такую погоду маловероятно. Разведка, скорее.

Звук постепенно удалился, растворился в шуме ветра. Бугров немного расслабился, но ненадолго. Если немцы вели разведку, значит, могли заметить одиночный грузовик, отклонившийся от трассы. И могли навести артиллерию.

Он посмотрел на карту, которую держал в руках. Самодельная схема. Маяк обозначен крестиком. От трассы к нему вела пунктирная линия — примерный путь через торосы.

— Через пять километров будет развилка, — сказал он дяде Мише. — Нужно свернуть на юго-восток. Ориентир — два больших тороса, похожих на башни.

— Понял.

Грузовик мчался по льду. Теперь по сторонам не было ни вех, ни брошенной техники — они съехали с основной трассы. Лед здесь был менее укатанным, покрытым высокими снежными надувами. Иногда под колесами проваливались снежные мосты, и машина кренилась, но дядя Миша умело выравнивал ее.

Бугров почувствовал, как голова начинает кружиться от холода и усталости. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь насытить кровь кислородом. Руки и ноги горели теперь не от холода, а от странного внутреннего огня — признак начальной стадии обморожения. Нужно было шевелить пальцами, что он и делал, сжимая и разжимая кулаки внутри рукавиц.

Внезапно грузовик резко дернулся, наклонился влево. Раздался громкий треск — не скрип, а именно треск, как от разрываемой ткани. Дядя Миша выжал сцепление, бросил газ, но было поздно. Переднее левое колесо провалилось во что-то мягкое, машина замерла, накренившись.

Все застыли. Треск прекратился. Тишину нарушал только ветер и ровный звук работающего на холостых оборотах двигателя.

— Что случилось? — спросил Бугров, уже выпрыгивая из кабины.

Его валенки ступили на лед. Он обошел машину спереди. Переднее левое колесо ушло в снег по ступицу. Под снегом виднелась темная, мокрая трещина — не широкая, сантиметров десять, но она шла дальше, под кузов.

— Полынья, — сказал дядя Миша,