Заложники пустыни - Сергей Иванович Зверев

С ними была спасенная женщина и трое детей. Стало быть, нужно было где-нибудь укрыться до наступления ночи. А ночью — идти в Тауденни. Ночь — она все укроет: и самих спецназовцев, и женщину с детьми, и плененного Амулу, и все, какие есть, следы. Да и в сам городок ночью входить намного надежнее, чем днем. Ночью — меньше ненужных ушей и глаз, а значит, никто тебя не увидит, не услышит и не донесет.

Для укрытия отыскали подходящую ложбину, окаймленную камнями и поросшую жестким кустарником.

— Вот здесь и будем дожидаться ночи, — сказал Костров. — Гадюкин, Давлетшин, Тагильцев — в дозор. Остальным по мере возможности отдыхать.

Об отдыхе, впрочем, было сказано вскользь и мимоходом, потому что какой уж тут отдых? Тем бойцам, которые оставались в ложбине, хватало работы.

Во-первых, нужно было успокоить женщину и детей. Юлали с трудом понимала, что творится, кто те люди, которые ее освободили, куда ее вместе с детьми ведут, почему нужно дожидаться ночи. Из-за всех этих вопросов, на которые у нее не было ответа, она пребывала на грани истерики. Кто-нибудь пробовал успокоить женщину, вот-вот готовую впасть в истерику?

Этим делом решили заняться Баев и Белокобылин. Баев — потому что он знал язык бамбара, а Белокобылин — потому, что умел находить подход к любому человеку: уж такой у него имелся редкий талант.

Белокобылин решил начать с детей, которые, глядя на мать, тоже вот-вот готовы были разреветься. А плакать было никак нельзя — в том-то все и дело. Детский плач могла услышать погоня и сразу же обо всем догадаться. И что тогда?

— Ну, не надо плакать, — сказал Белокобылин по-русски, и взял на руки самую маленькую — Лару. — Зачем нам плакать? Все у нас хорошо, все плохое закончилось, скоро ты увидишь папу. Все у нас хорошо, малышка. Все просто замечательно. Это тебе говорит дядя Арсений. Арсений — это я. Я, значит, Арсений, а ты — Лара. Вот видишь, как у нас складно получается. Так что — не надо плакать.

Конечно, маленькая Лара не понимала, о чем говорит Белокобылин. Но детям и не надо этого понимать, для них главное — не то, о чем говорят, а сам тон. А тон у Арсения был самый благожелательный, и держал он Лару на своих коленях самым трогательным образом. И Лара успокоилась, она даже погладила ладошкой лицо Арсения.

— Вот и славно! — улыбнулся Белокобылин. — Будем считать, что мы поняли друг друга. Ба! Да ведь у меня для тебя подарок! Как же я о нем забыл?

Он полез в карман и достал оттуда тряпичную обезьянку — ту самую, которую накануне отобрал у отца маленькой Лары.

— Вот тебе твоя любимая игрушка, — с улыбкой сказал Белокобылин, протягивая обезьянку девочке. — Узнаешь? Бери, бери. Больше ее у тебя не отнимет никто. Это тебе говорит дядя Арсений.

Девочка обеими руками схватилась за игрушку — было видно, что она очень ей обрадовалась. И показала ее маме, сказав при этом несколько слов.

— Не надо переводить, — сказал Белокобылин Баеву. — Мне и без перевода все понятно. Дитя радуется любимой игрушке.

Увидев тряпичную обезьянку, Юлали взглянула на Белокобылина удивленным взглядом. И что-то у него спросила.

— Долго рассказывать, — ответил ей Белокобылин по-русски. — Скоро ты все узнаешь от своего мужа. Модибо Тумани все тебе расскажет.

И тут тоже обошлось без перевода. Юлали поняла, что хотел ей сказать Арсений. Да и как было не понять, когда он назвал имя ее мужа? Взглянув на Арсения, женщина произнесла несколько слов.

— Она тебя благодарит, — перевел Баев.

— Вот чего не надо, того не надо, — усмехнулся Белокобылин. — Лара, а давай мы с тобой поиграем! Представь, что я — дерево. Пускай твоя обезьянка лазает по мне сколько хочет. Да и ты вместе с ней тоже. Ну, не стесняйтесь. Я — дерево. Баобаб, или что еще растет в ваших краях…

Девочка улыбнулась и пристроила обезьянку на плече Арсения. Глядя на дочку, улыбнулась и мать.

— Давно бы так! — с улыбкой произнес Белокобылин. — Первейший я человек на предмет успокоения детей и женщин! Эх! Брошу я, пожалуй, свою вредную работу, женюсь, наделаю детишек… Ну а что? Может, именно в этом и есть мое настоящее призвание? Как ты считаешь, командир?

Кострову в этот самый момент было не до отвлеченных вопросов и ответов на них. Вместе с Ивушкиным он был занят трудным и серьезным делом — допрашивал Амулу. Амулу не хотел отвечать: он либо презрительно молчал, либо произносил короткие, отрывистые и ничего не значащие фразы. Допросить же Амулу нужно было обязательно. Кострову очень хотелось знать, кто именно маячит за спиной Амулу и как можно найти этих людей. А заодно — сколько их, как их зовут, что Амулу о них знает…

Но Амулу упорствовал. И даже позволял себе дерзить и угрожать.

— Кто вы такие? — презрительно спросил он. — Откуда вы тут взялись? Это моя земля. Я здесь хозяин. Скоро меня хватятся. Скоро меня найдут. И тогда уже я буду вас допрашивать! Я умею допрашивать, и скоро вы в этом убедитесь!

— Слыхал, как он нас? — спросил Костров у Ивушкина. — Прямо жуть берет от таких его слов… Что ж, и мы тоже умеем допрашивать. Переведи ему. Скажи так: скоро мы отдадим его Модибо Тумани. Вот буквально-таки с часу на час. Пускай он поразмыслит, что с ним сделает Модибо Тумани. У него есть еще время, чтобы поразмыслить.

Ивушкин перевел. Амулу, по всей вероятности, ожидал таких слов. И — когда он их услышал, то испугался. Внешне он никак не подал виду, что испугался, но Ивушкин и Костров это сразу поняли. Они прекрасно умели понимать такие нюансы.

— Ты умрешь не в бою, как подобает воину, — сказал Костров. — Тебя убьет Модибо Тумани. Как гиену. Он имеет на это право, и никто его за это не осудит. Если ты хочешь умереть, как подлая гиена, то можешь молчать.

— А если я вам все расскажу? — не сразу отозвался Амулу.

— Тогда мы передадим тебя в руки малийской власти, — сказал Костров. — А уж что с тобой будет дальше — того мы не знаем. Да это нам и не интересно… Может, тебя осудят, может, отпустят…

— Вы не французы, — опять-таки не сразу произнес Амулу. — Вы совсем на них непохожи…

— Ну наконец-то до тебя начало доходить! — насмешливо произнес Костров. — Да, мы не французы. Мы страшнее французов. Это для таких, как ты. И намного их добрее. Это для всех прочих, кто хочет жить