Право на жизнь - Анна Денисова

Она дождалась, когда парни погрузят очередную партию листьев и покатят тачку к большой куче у забора, после чего шагнула ближе к Карине и Яне.

— Кариша! И Яна тоже, зайдите ко мне в медпункт, — её голос прозвучал мягко, но твёрдо. — Определимся с вами с методом контрацепции.

Яна резко покраснела, её пальцы сжали ручку граблей чуть сильнее. Она отвела взгляд, уставившись на кучу листьев, будто там можно было найти спасение от неловкости. Карина же вздохнула, её глаза на мгновение метнулись в сторону Пашки и Егора, которые уже возвращались за новой порцией листвы. Потом она повернулась к Ане, и в её взгляде читалась благодарность, смешанная с лёгкой тревогой.

— Хорошо, — тихо ответила она. — Сейчас тут закончим и придём.

Аня кивнула, улыбнулась ободряюще и развернулась, чтобы уйти. Её шаги были лёгкими, но в душе она чувствовала тяжесть ответственности. Она знала, как важно сейчас не только выживать, но и думать о будущем — о том, чтобы это будущее у них вообще было.

— Аня! — вдруг позвала её Карина.

Аня обернулась. Карина стояла на фоне осеннего сада, её силуэт мягко очерчивался солнечным светом. В глазах девушки светилась искренняя благодарность.

— Спасибо, — добавила она, и в этом простом слове было больше, чем просто вежливость.

Аня улыбнулась, слегка качнув головой.

— Всё будет хорошо, — сказала она тихо, хотя знала, что за этими словами скрывается много невысказанного.

* * *

Едва войдя в дом, Аня услышала на кухне оживлённый разговор — гул голосов, перебивающих друг друга, резкие интонации, всплески эмоций. Звук разносился по коридору, заставляя сердце сжиматься: «Опять случилось что-то? Что на этот раз?» Она ускорила шаг, почти побежала, но у самой двери сдержалась — не хотелось врываться с паникой.

На кухне действительно были все, кроме Дениса и Сергея.

Денис пока не хотел ни с кем говорить.

Сергей дежурил у ворот — на импровизированной вышке, сколоченной наспех из досок и старых балок. Он там уже несколько часов: его неподвижный силуэт, как изваяние, лишь время от времени поворот головы — следит за дорогой.

А здесь, на кухне, кипел спор.

Мужчины сидели за столом: Дмитрий, Виктор, Матвей, Никита и Семён. Стол деревянный, с царапинами от ножей и пятнами от чая — свидетель сотен разговоров, споров, решений. На нём — кружки, недопитый чай, раскрытая карта города, карандаш.

Ольга стояла у окна. Свет падал на её лицо, подчёркивая упрямый изгиб губ. Она язвительно улыбалась, постукивала ногой по полу — ритмично, раздражающе. В её позе — вызов, в глазах — огонь, который не погасить словами.

Елена варила компот из сухофруктов. Она стояла у плиты, спина прямая, движения размеренные, будто ничего не происходит. Но Аня заметила, как пальцы Елены чуть дрожали, когда она помешивала варево. Запах сушёных яблок и груш смешивался с напряжением в воздухе.

— Ты чокнутая что ли? — сердито спросил Никита, гневно глядя на Ольгу. Его голос звучал резко, но в нём слышалась не только злость — тревога, почти отчаяние.

— Сам ты чокнутый, а я нормальная. И вообще, я взрослый человек и сама решаю, что мне делать, куда ходить. Это понятно? — она вызывающе смотрела на него, подбородок вздёрнут, плечи расправлены. — Я не собираюсь сидеть тут, стирая ваши носки!

Никита только развёл руками… Видно было: он хочет сказать что-то резкое, но сдерживается.

Виктор хмурился. Он всегда старался сгладить острые углы, найти компромисс. Его голос звучал мягко, почти умоляюще:

— Олечка, ты же видела, что там происходит! Максим погиб вот только недавно, а у него было больше опыта. Какой-то нелепый случай, незамеченный фактор — и всё. Человека больше нет. Мы не можем терять ещё кого-то…

— Да мне плевать, если честно, — отрезала Ольга, но тут же смягчила тон, будто сама испугалась своей резкости. — Максим… жаль его, конечно. Но кто сказал, что я не смогу? Мы были в торговом центре, и мертвецов там было достаточно, и ничего — живы же! Я не хуже других.

Дмитрий молчал. Его лицо выражало странную задумчивость, словно мысленно он был где-то далеко. Он не вмешивался, но Аня знала: его молчание тяжелее любых слов.

Семён оглядывал всех, не торопясь, внимательно. Его взгляд задерживался на каждом, будто оценивал, взвешивал. Потом спокойным, ровным тоном сказал:

— Ну если женщина хочет ходить на вылазки, почему бы и нет. Я могу ходить с ней в паре. Тем более что город я знаю более-менее хорошо. Боец она хороший, не растерялась там в центре. Билась почти наравне со мной.

Все замолчали.

Тишина повисла на несколько секунд — тяжёлая, напряжённая. Виктор вздохнул, Никита переглянулся с Дмитрием, Матвей опустил глаза.

— О, наконец-то хоть один адекватный мужик! Спасибо, Семён, за поддержку! — Ольга выпрямилась, глаза загорелись триумфом. — Я согласна! На этом, надеюсь, закроем тему раз и навсегда!

Она твёрдым шагом вышла из кухни. Звук эхом разнёсся по дому, оставив после себя неловкую пустоту.

Оставшиеся растерянно переводили взгляды друг на друга.

Аня стояла возле дверей, не решаясь войти. Ольга прошагала мимо неё так стремительно, что даже слегка задела её плечом Она видела, как Никита что-то пробурчал, как Виктор покачал головой, как Дмитрий наконец поднял глаза — в них читалось что-то между усталостью и смирением.

Елена тихо помешивала компот, будто это единственное, что удерживало её в реальности.

Никто не знал, что сказать.

И в этой тишине Аня поняла: разговор не закончен. Он только начался.

— Ты уверен, что тебе это надо? — тихо спросил Дмитрий, повернувшись к Семёну. В его голосе не было агрессии — лишь усталость и осторожная попытка понять.

Семён пожал плечами, чуть улыбнулся — спокойно, почти равнодушно:

— Да что такого-то? Ну будете вы её уговаривать, запрещать. Толку не будет. Ну не привязывать же её⁈ А так хоть под присмотром будет. Я не герой-спасатель, но прикрою, если что. Она не глупая — просто упрямая.

— Да пусть делает, что хочет! — махнул рукой Никита, резко поднимаясь со стула. Деревянные ножки скрипнули по полу. — Хочет изображать крутую амазонку — ради бога, пожалуйста. Только потом не надо нас всех поднимать на поиски, когда она вляпается в какую-нибудь передрягу.

Виктор ничего не сказал. Он лишь удручённо покачал головой, провёл ладонью по седеющим вискам. В его глазах читалась не осуждение, а глубокая, почти отцовская тревога. Он открыл рот, словно хотел что-то добавить, но передумал — только вздохнул и уставился в свою кружку с