Черные тени Ленинграда - Александр Александрович Тамоников

— Сеанс окончен, товарищ майор.

Майор вышел в коридор к Косовичу, вопросительно поднявшему бровь.

— Доложил. Работа принята, — тихо сказал Бугров.

Они прошли в комнату отдыха. Гробовой уже разбирал свою винтовку, протирая ветошью затвор. Запах керосина смешивался с запахом мокрой шинели. Митьков лежал на топчане, уставившись в потолок.

Бугров скинул шинель и сел за стол. Руки потянулись к полевому блокноту. Он открыл последнюю страницу.

«17.01.42, 17:15. Доклад в Центр завершен. Операция “Филин” закрыта. Сеть ликвидирована. Результат: группа в полном составе, без потерь. Требуется отдых».

Он закрыл блокнот и прикурил. Дым обжег горло, принеся облегчение. За окном стемнело. Город жил своей ночной блокадной жизнью. Но здесь знали: одна из ран была сегодня прижжена тихой и жестокой работой профессионалов.

— Завтра, — хрипло произнес Бугров, — оформим последние бумаги. Сдадим оружие на профилактику. Получим пайки.

Они молча кивнули. Работа была закончена.

Город чист, товарищ Центр.

Эпилог

Серое утро застало майора Бугрова во дворе гаража на Литейном, 4. Он смотрел, как дядя Миша, все в том же замасленном полушубке, шуровал углем в железной печурке под мотором «ЗИС–5». Пар от дыхания и от прогреваемого радиатора смешивался в морозном воздухе. Машина та же, что везла их к маяку. Только теперь в кузове не было Гробового с винтовкой. Из-под натянутого брезента выглядывали лишь два узла и опечатанный мешок с дипломатической почтой. Обратный рейс должен был принести городу пользу.

Орлов, выйдя из здания, кивнул на машину:

— Назначили тебе этого «Захара». Проверенный ворчун за рулем. Довезут.

— До Волхова? — уточнил Бугров.

— До Волхова. Там на аэродроме тебя уже ждет «Ли–2» на Москву. Экипаж предупрежден.

Орлов протянул сложенный листок.

— Вот твое предписание в Центр. Командировка завершена. По пути дядя Миша повезет пассажиров — троих по списку эвакуации и мешок дипломатической почты. Так что твоя поездка будет не вхолостую.

Бугров взял бумаги и сунул во внутренний карман шинели. Он уже знал об этом решении. Как знал и о том, что путь назад будет тем же ледяным адом, только без погони и выстрелов. Одна пустота и ветер.

— Они согласны? — спросил он по привычке, кивнув в сторону здания, где осталась его группа.

— Приказ есть приказ, — отрезал Орлов. — Работать будут. Ты их к такому готовил.

— Готовил, — согласился Бугров.

Больше говорить было не о чем.

— Разрешите идти?

— Иди. Доложи там, что мы держимся.

Прощание с группой заняло минуты. В пустой комнате, где еще пахло керосином и махоркой, Гробовой молча пожал ему руку. Митьков стоял по стойке «смирно». Косович, уже погруженный в папки с расшифровками архива Шульца, лишь поднял на него усталые глаза и кивнул. Никаких слов. Солдаты.

Бугров вышел во двор. Пассажиры уже были на месте. В кузове, под брезентом, сидели, укутавшись во все, что было, три фигуры — две женщины и подросток. Их лица под платками были обращены вниз. Они не смотрели на него. Они ждали, когда машина тронется и увезет их с этого края света.

— Пристроились уже, товарищ майор, — буркнул дядя Миша, открывая дверцу кабины. — Везу как положено, с пользой. Садитесь.

Бугров кивнул, в последний раз окинув взглядом двор, и втянулся в кабину.

В девять тридцать «ЗИС–5», скрипя по снегу, выехал с Литейного. Бугров сидел, ощущая непривычную легкость под шинелью — оружие сдал, группа осталась. Он был теперь просто курьером, везущим в голове отчет о завершенной работе. В кармане лежал небольшой, туго перевязанный сверток. Его личный, неприкосновенный запас. Закон позволял ему иметь его. Закон не предписывал, что с ним делать.

Дядя Миша вел машину по пустынным улицам к северо-востоку, к Ржевскому полигону, к спуску на лед. Город прощался с ними обледенелыми фасадами, заколоченными окнами, редкими, как тени, фигурами у прорубей.

Около десяти они подъехали к контрольному посту на выезде на лед, к тому же самому, где их пропускали три дня назад. Только теперь очередь была не из машин, а из людей. Десятки, может, сотни фигур в темном, обмотанных всем, что было, стояли и сидели на своих узлах и санках вдоль дороги. Они ждали разрешения идти пешком по Дороге жизни или места в попутной машине.

Над этой толпой стояла тишина. Ветер, гулявший по ледяному полю, выл в углах кирпичной стены и рвал дым из труб. Он нес с собой колючую смесь печной гари, махорочной пыли и того тяжелого, неподвижного холода, что вымораживает все запахи, кроме запаха промерзшего камня и железа.

Дядя Миша, представляя документы офицеру поста, буркнул:

— Народу прибавилось. Кто на Большую землю, кто за пайком на ту сторону…

Бугров кивнул, осматривая толпу. Его взгляд, отработанный на наблюдении, скользнул по лицам. И задержался.

Она стояла в стороне, прислонившись к разбитой кирпичной стене бывшего склада. Та же старенькая, подвязанная веревкой телогрейка, платок. В руках — пустой мешок. Елена Миронова. Она смотрела не на лед, а куда-то внутрь себя, и ее глаза на восковом от холода и истощения лице были пустыми. Человек, выполнивший свою функцию и теперь ждущий, какая будет следующая.

Бугров наблюдал за ней несколько секунд. Миронова не видела его. Она была просто частицей этого замерзающего пейзажа.

— Товарищ майор, пропустили, — сказал дядя Миша, заводя мотор.

Бугров отворачивался, но рука уже лезла в карман. Сознание работало четко: она связистка. Использована врагом, но не сломлена. Системе нужны такие — те, кто знает цену ошибке и выжил. Ее ресурс на нуле. Мой — еще нет.

Он открыл дверцу кабины еще до того, как грузовик тронулся.

— Минутку, — бросил он дяде Мише и шагнул в снег.

Он подошел к ней сбоку, не спеша. Она заметила его не сразу, а когда подняла глаза, в них не было ни страха, ни удивления — лишь та же ледяная отрешенность.

— Товарищ майор? — голос был хриплым, без выражения.

Бугров не стал ничего говорить. Объяснения были бы лишними, а оправдания — оскорбительными. Он вынул из кармана сверток, твердый от лежавших внутри сухарей и куска сахара, и протянул ей.

Миронова посмотрела на сверток, потом на него. Ее пальцы, тонкие и синие, разжались, выпустив пустой мешок. Она взяла протянутый сверток. Руки не дрожали.

— Это… — начала она.

— Не спрашивай, — тихо, но четко перебил ее Бугров. — Съешь сама. Никому не показывай. Работать тебе еще надо. Поняла?

Она смотрела на него, и в ее глазах что-то дрогнуло — не радость, а понимание. Понимание ценности этого груза в мире, где цена всему — жизнь.

Она кивнула