Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

вероятно, что в числе «пропрофилактированных» (термин-то какой!) был и Губанов. Почти весь его «роман» с КГБ писался при Андропове. И вот этот человек, при котором нещадно прессовали диссидентов, боролись с врагами советской власти реальными и мнимыми, получает полную власть над партией и страной. Правда, ненадолго, всего на 15 месяцев (9 февраля 1984 года скончается при обострении почечной недостаточности), но дел (в том числе уголовных) успеет наворотить. Гайки закручивались во всех сферах. Шла нещадная борьба против коррупции, прежде всего партийно-государственного аппарата. Целый ряд видных руководителей оказались под следствием. А народу предложили поучаствовать в занятной кампании под названием «Рабочее время – работе!». В борьбе с прогулами трудящихся доходило до смешного: специально обученные люди отлавливали уклоняющихся от эффективного труда даже в кинотеатрах – сидишь на дневном сеансе, объясни, имеешь ли на это право.

Последний год жизни Губанова проходил в этой атмосфере нового закручивания гаек, наведения порядка чекистскими методами, в чернильной тени Андропова.

Все ближе к финалу

То, что Лёнечка напророчил про собственный уход в своих стихах, реализуется с пугающей точность. С юности он был убежден, что положенный ему предел жизни – 37 лет. Да почему же? Да потому, что, по его убеждению, настоящему поэту жить дольше Пушкина, Маяковского даже неприлично, а он настоящий поэт, из лучших! В разговорах со знакомыми и знакомясь, эпатируя, так и заявлял: «Я умру в 37 лет». Мы уже упоминали публикацию Губанова в журнале «Юность». Из довольно большой поэмы «Полина», написанной 18-летним поэтом, Евтушенко из разных мест взял три четверостишия, скомпоновал и получилось как бы стихотворение «Художник»:

Холст 37 × 37.

Такого же размера рамка.

Мы умираем не от рака

И не от старости совсем.

Когда изжогой мучит дело

Нас манят краски тёплой плотью.

Уходим в ночь от жён и денег

на полнолуние полотен.

Да! Мазать мир! Да! Кровью вен!

Забыв измены, сны, обеты.

И умирать из века в век

на голубых руках мольберта!

1964 г.

Сама поэма «Полина», написанная в том же 1964 году, не про художества и художника, совсем про другое. Но вот именно в этих – «37 × 37» можно усмотреть намек на рамки отмеренного автору возраста. Так эти строчки многие и трактуют, анализируя стихотворение. А еще «37 × 37» – это подходящий размер для фотографии в рамке, чтобы поставить на свежей могиле.

С предсказанным возрастом ухода, допустим, версия принимается. А в какое время года произойдет это грустное событие? Может, он и это знал?

Для Губанова это однозначно осень.

* * *

Здравствуй, осень, – нотный гроб,

Желтый дом моей печали.

Умер я – иди свечами.

Здравствуй, осень, – новый грот… –

пишет 18-летний поэт в 1964 году, посвящая эти строки будущему смоговцу Владимиру Алейникову. А вот еще в возрасте более зрелом:

* * *

Как поминали меня –

Я уж не помню и рад ли?

Пили три ночи и дня

Эти беспутные капли.

Как хоронили меня –

Помню, что солнце – как льдинка…

Осень, шуршанье кляня,

Шла в не подбитых ботинках,

За подбородок взяла

Тихо и благословенно,

Лоб мой лучом обвила,

Алым, как вскрытая вена,

Слезы сбежали с осин,

На синяки под глазами –

Я никого не спросил,

Ангелы все рассказали…

Луч уходящего дня,

Скрыла морошка сырая,

Как вспоминают меня –

Этого я не узнаю!

1977 г.

Хорошо, но месяц, день и час – это уже угадать невозможно? Второе и третье Губанов действительно себе не предсказывал. А вот с месяцем попал в самую точку:

Умер я, сентябрь мой,

Ты возьми меня в обложку.

Под восторженной землей

Пусть горит мое окошко.

1964 г.

Ну а обстоятельства, место смерти? Удивительно, но они обозначены в стихах совершенно точно:

Я выпью водки на углу,

где церковь эта и ворота.

Я не на улице умру

среди бесстыдного народа,

а книжных полок посреди,

черновиков где рваный ворох.

А смерть Ходжою Насреддин

засыплет снегом поговорок.

Написано в 1963 году, в 17 лет. Откуда было взяться таким мыслям в юной голове?

А вот это предсказано за 8 лет до смерти:

…И было и сладко, и чудно,

И радости новой не чая,

Блаженные губы почуяв,

Мы огнь низводили очами.

И локонов дым безысходный,

И я за столом бездыханный,

Но рукопись стала свободной,

Ну что ж, до свиданья, Губанов!

1975 г.

Вскрытие не показало

Все в точности сбылось в начале сентября 1983-го. Стоит прекрасная солнечная погода, до плюс 21 градуса, сухо. Золотая осень! Лёня с мамой Анастасией Андреевной на подмосковной даче. Все располагает к творчеству. Но никакой «болдинской осени», как прежде, когда за короткое время он писал по 80 и более прекрасных стихотворений, у него уже не будет. На душе не солнечно, а тут еще совсем не кстати происходит ссора с матерью. Губанов в сердцах хлопает дверью и уезжает в Москву. Анастасия Андреевна возвращается в столицу не сразу, а более чем сутки спустя. Заходит в их московскую квартиру… За своим рабочим письменным столом в окружении рукописей и книжных полок с любимыми томами сидит ее сын Лёня. Мертвый.

В день его смерти, который обозначен как 8 сентября, в Москве резко холодает, идет проливной дождь, как будто небеса плачут по Лёнечке Губанову.

Что же произошло? Исследователи его жизни и творчества дружно пишут одно и то же – «смерть наступила при невыясненных обстоятельствах», «трагические обстоятельства таинственной смерти без видимых причин». Но как так могло получиться, что обстоятельства оказались не выяснены? Вскрытие позволяет точно установить причину смерти. Или, как и в случае с Высоцким, его не делали? Информация обязательно просочилась бы, но ни в одном из текстов тех, кто называет себя «губановедами», ее нет. Значит, и вскрытия не было, и документ с заключением о смерти не выдавался? Вспомним, что мама Лёни была сотрудницей ОВИРа и, видимо, могла как-то обойти казенные правила по составлению бумажек, обязательных для похорон.

«И кодеин