Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

декабря того же года в Москве проходит митинг гласности, на который собралось около двух сотен человек. Протестовали против ареста писателей Синявского и Даниэля. Фактически антиправительственная демонстрация с требованиями открытого процесса. Митинг проходил на Пушкинской площади, но быстро был разогнан сотрудниками КГБ. Арестовано 20 человек. И так далее и тому подобное.

Леонид Губанов и другие смоговцы попадают под колпак госбезопасности, лидером группы начинают заниматься очень конкретно. Родителей Губанова вызывают в контору (отец – уважаемый инженер, мама работает в ОВИРе, то есть вполне своя для органов) проводят разъяснительную беседу: как у таких правильных советских граждан мог вырасти сын-отщепенец? Если Леонид не свернет со своей кривой дорожки, то может зайти очень далеко…

Беседуют и с самим Лёнечкой, объясняют, что, если так будет продолжать, может и из страны вылететь. Хочешь вылететь? Устроим. А в психушку хочешь? Дадим рекомендацию.

В психушку он не хочет, хотя по некоторым симптомам «желтые дома» ему показаны и не минуют («Благодарю за то, что я сидел в тюрьме, благодарю за то, что шлялся в желтом доме, благодарю за то, что жил среди теней и тени не мечтали о надгробье…»). И лететь ему некуда – от родины, из Москвы. Он им отвечает, что никогда из России не уедет. Ни при каких обстоятельствах. Ну-ну, паренек, поглядим…

Поэтический король

Слава Губанова растет и ширится, в столице его называют «некоронованным поэтическим королем Москвы». Но королю с неполным средним образованием надо на что-то жить. В его трудовой книжке много записей: сторож, грузчик, рабочий археологической экспедиции, фотолаборант, пожарный, художник-оформитель (Губанов был еще и небесталанным художником). Но это все случайные эпизоды, подработка. В советские времена будущие звезды искусств и литературы зачастую так и взрастали – в подсобках, в кочегарках, в дворницких подвалах.

Ищите самых умных по пивным,

а самых гениальных по подвалам

и не ропщите – вся земля есть дым,

а смерть – как пропасть около обвала.

Губанов занимается самиздатом. Его хорошая знакомая Клара Горячева вспоминает, как ей однажды был подарен автором сборник «Волчьи ягоды». Видела она дома у Леонида и его «типографию» – старинную печатную машинку «Ундервуд», которой Лёня очень гордился. Сам печатал, переплетал листы. Много ли сделаешь экземпляров таким способом? Увы, работа поштучная и неблагодарная. Губанов пытался продавать свои сборники, ценители иногда покупали их, соглашаясь заплатить 25 рублей – деньги неплохие по тем временам (120 рублей в месяц считались весьма достойной зарплатой). Но это случалось не так часто, чтобы окупить трудозатраты и жить припеваючи.

Слава «поэтического короля» в основном поддерживалась благодаря появлениям перед немногочисленной, но благосклонной публикой. Где выступать? В квартире поэтессы Алены Басиловой (соучредительницы СМОГа и первой жены Леонида Губанова) прописался знаменитый на всю литературную Москву салон. Туда порой набивалось 100 и более человек. Губанова слушали завороженно. Были и другие квартиры, просто какие-то неприспособленные, случайные помещения, кабаки. Нередко выступления совмещались с застольями, без водочки не обходилось. Губанов взбирался с ногами на стол, чтобы всем было видно и начинался авторский мини-концерт.

Слышавшие его тогда отмечают необычную манеру декламации, впечатление он на них производил огромное.

Та же Клара Горячева вспоминает: «Но как читал свои стихи Леонид Губанов, это надо было просто слышать! Это был настоящий поэтический фонтан с живою водою, эмоциональный, с точной и яркой метафоричностью, с поиском жизненной правды… Необычно, завораживающе, на одной высокой ноте. Казалось, что он пишет, как дышит и это для него вполне естественное и постоянное состояние души».

Но как же, действительно, он читал? Ба, да ведь тогда уже были бытовые магнитофоны, могли сохраниться записи! – подумал я. И записи губановских декламаций действительно отыскались на просторах Интернета.

Первое, на что я попал был фрагмент из поэмы «Пугачев»:

«Государь! Не вели казнить, / вели – слово молвить. / Не видать тебе казны, / как в зиму молний. / Не видать, не видать уши Азии, / в переплясе беда перед «Разиным». / Пётр Третий, пусти за милую душу… / Там ракитовый стих по устам моим тужит. / Там малиновый толк – колдуна и грача. / Ах, головка почём на плечах Пугача? / Кто на шею его топором посягает? / По озёрной Руси моросит босяками».

На звуковом файле было указано – «читает автор». Но почему в наушниках звучит женский голос? Слушаю дальше. А может, это не женский, а юношеский? На фотографиях Губанов – с тяжелым, волевым подбородком, мужественными, грубоватыми чертами лица и вообще сильно похож на Высоцкого (кстати, они с ним однажды лежали в одном лечебном заведении, Губанов читал Высоцкому свои стихи, они понравились друг другу). Ожидаешь, что и голос будет как у Владимира Семеновича – басовитый, с хрипотцой. А он вот такой: как у мальчика или юноши в самом нежном возрасте. Но это ничуть не портит впечатления от декламации. Губанов завораживает, шаманит, будто не стихи читает, а произносит заклинания. Крепко берет за душу и уже не отпускает. А что происходило у поэта в его собственной душе?

О смерти – хорошо или ничего

А в душе Губанова – ад и рай, божественная цветомузыка и хрипы нечисти, восторг и уныние, осознание своей гениальности, предчувствие славы и боязнь скорого забвения. И размышления – с ранней юности – о смерти. Смерти как таковой и своей собственной. Вот его строчки о любимых, ушедших до срока поэтах: «Живём в печали и веселье, / Живём у Бога на виду: / В петле качается Есенин, / И Мандельштам лежит на льду. / А мы рассказываем сказки, / И, замаскировав слезу, / Опять сосновые салазки / Куда-то Пушкина везут. / Не пахнет мясом ли палёным / От наших ветреных романов? / И я за кровью Гумилёва / Иду с потресканным стаканом. / В моём лице записки пленника, / И старый яд слепой тоски. / В гробу рифмуют кости Хлебникова / Лукавых строчек колоски. / Но от Москвы и до Аляски, / Когда поэты погибают, / Ещё слышнее ваши пляски, / Ещё сытнее стол с грибами».

При такой экзальтации, выжигании своего мозга, нервов ведь и до душевной болезни недалеко. Была ли болезнь? Были некоторые отклонения, но сумасшедшим в общепринятом понимании Губанов не был. Да, ему приходилось бывать в психиатрических заведениях, и не раз, но там ведь лечат не только законченных психов, но и пациентов с легкими невропатологическими расстройствами.

…Бога, мама, привел опять

Наш скелетик-невропатолог.

Из ненайденного портного

Вышел Бог – журавли спят.

…Спрячу голову в два крыла,

Лебединую песнь докашляю.