Полное собрание рассказов - Майкл Коннелли

идет по-крупному. В его глазах блеск — так смотрит человек, который знает, что не может проиграть. Вот только я знаю, что он уже проиграл. Харрингтон пасует. Андерсон пасует. Бойд крупно повышает. Макмиллан накидывает еще сверху, и ход возвращается к Суэйну.

Я посылаю ему мысленный сигнал: «Сравняй. Просто уравняй и прими потерю». Но мысленные сигналы не работают. Он снова повышает, ставки проходят три круга, и в итоге Суэйн вываливает в банк почти всё, что у него было.

Наконец, вскрываемся. У Суэйна натуральный флеш, девятка червей старшая. Бойд визжит, как свинья в грязи. Переворачивает свои карты — тоже флеш, и пиковая дама насмешливо скалится в лицо Суэйну.

— Забудьте, я пас, — говорит Макмиллан и сбрасывает свои карты в отбой, даже не открывая их.

Бойд улыбается и гребет банк к себе. Суэйн смотрит, как уплывают его деньги — будто это его жена и дети уходят от него навсегда. Момент напряженный. Никто не любит проигрывать, даже если считает, что всё было честно.

— А что насчет охраны? — спрашивает Харрингтон.

Макмиллан отвечает мгновенно. Наверное, надеется отвлечь Суэйна от мыслей о проигрыше и о том, не облапошили ли его.

— Конечно, будет охрана. Зачем, по-вашему, вы здесь? Если бы мне нужен был просто медвежатник, я бы пошел сам. Но мне нужны мускулы и пушки.

Харрингтон кивает.

— У ящика будет круглосуточная вооруженная охрана. Двое парней постоянно на посту.

— А ты уверен, что эти медали, которые они выдают, из настоящего золота и серебра? — спрашивает Андерсон. — Ну, в смысле, целиком?

— Ты что, думаешь, это как батончик «Бэби Рут»? — огрызается Макмиллан. — Шоколад снаружи, лажа внутри? Это Олимпиада, парни. Мы говорим о медалях из чистого золота и чистого серебра[69]. Насквозь. По три унции каждая. Как здоровенные, мать их, леденцы.

— А как мы их загоним? — спрашиваю я с каменным лицом. — Они же будут «горячими», на них наверняка выбито «Олимпиада 1932» или типа того. Мы не можем просто…

— Мы их не продаем! — Макмиллан изображает праведное негодование. — Бойд, объясни ему.

Бойд поворачивается ко мне и скалится.

— Он прав. Мы их не продаем. Мы их переплавим в маленькие слитки. Вот их и продадим.

Остальные согласно кивают, но я в этом плане не уверен. Я вообще не уверен, что план существует.

Следующую сдачу выигрываю я с сетом валетов, но в банке едва ли больше анте[70]. В игре остались только Суэйн и Андерсон, и я успел повысить всего дважды, прежде чем меня уравняли. Мне нужен кто-то вроде Макмиллана, чтобы разогнать банк, как он сделал это для Бойда, но я не вхожу в число тех, с кем он «заодно».

На следующей сдаче Суэйн немного отыгрывается, потом Андерсон выигрывает на своей сдаче. Это могло бы вызвать подозрения, но банк был копеечный. Ничего особенного. И на Андерсона никто косо не посмотрел.

Я на середине своей сдачи, когда Бойд орет Вере, чтобы принесла ему стопку виски. Я знал, что он это сделает. Виски или кофе. Знал, что он что-нибудь попросит.

В халате, которому давно пора в стирку, Вера выходит из задней комнаты и идет на кухню за бутылкой. Подходит к столу и берет пустую стопку Бойда. Держит её в стороне от стола и наливает, пока темно-янтарная жидкость не переливается через край и не начинает капать на пол.

— Иисусе, что ты творишь? — орет Бойд. — Переводишь хороший виски, тупая сука!

— Прости.

Но я вижу всё насквозь. Это часть схемы. Он не злится, а ей не жаль. И то, что он назвал её сукой — это ловко. Помогает поверить в спектакль.

Бойд ставит стопку перед своими деньгами. Бросает взгляд на меня, подбирая карты, потом смотрит, что ему пришло. Макмиллан держит свои карты одной рукой, другой поигрывает стопкой полтинников. Дзынь, дзынь, дзынь.

На моей сдаче снова выигрывает Суэйн. Две пары, короли и десятки. Но банк опять маленький, и он всё еще в глубоком минусе — «жена и дети» пока домой не вернулись.

Теперь сдает Бойд. Он тасует и тасует снова, делая из этого целое шоу. Кладет колоду передо мной, и я снимаю с середины. Он начинает сдавать, держа руки на уровне груди, чтобы карты проходили над его деньгами и выпивкой. У меня пара десяток. Неплохо, так что я остаюсь в первом раунде и прикупаю три. Мимо. Я сбрасываю и просто наблюдаю. Андерсон пасует, остальные в игре.

Макмиллан крупно открывает второй раунд, Суэйн и Харрингтон уравнивают. Но Бойд повышает, а Макмиллан повышает снова. Суэйн уравнивает, а Харрингтон пасует — такая цена ему не по карману. Идет последний круг. Бойд, Макмиллан и Суэйн. Пора вскрываться.

Дзынь, дзынь, дзынь.

У Суэйна тузы и двойки — солидная рука. Бойд сбрасывает карты в общую кучу, признавая поражение. Макмиллан нацепляет на лицо самое искреннее выражение удивления типа «быть того не может» и открывает три пятерки. Суэйн швыряет свои карты на стол. Сегодня явно не его день.

— Да я просто не могу выиграть в эту гребаную игру!

Я смотрю на него. Это наш сигнал. Время действовать.

— Конечно, не можешь, — говорю я. — Не тогда, когда они тебя всё время обсчитывают.

— Обсчитывают? Кто, черт возьми?!

Я поворачиваюсь и киваю на Макмиллана и Бойда.

Дальше всё происходит очень быстро. Никто из них не утруждает себя невинным взглядом «Кто, я?». Оба начинают вставать, и одновременно их руки ныряют под стол. Но я просчитал их ходы наперед, как и Суэйн.

Я беру на себя Макмиллана, Суэйн — Бойда. Суэйн успевает выстрелить дважды из своего револьвера, прежде чем Бойд вытаскивает пушку