Молчание греха - Такэси Сиота

как и внешние стены дома, не было перекрытия между первым и вторым этажом, а в центр высокого потолка был встроен большой квадратный светильник. Посередине стояли верстак с красками и подставка примерно с пятнадцатью кистями, от тонких до квадратных. Тюбики с красками аккуратно расположены вертикально, а прямоугольная палитра сделана из мрамора.

Во время работы Рихо часто приходилось посещать мастерские художников, и обычно она встречала там разбросанные кое-как предметы, служившие объектами для писания натюрмортов. Однако в этой мастерской вещей было крайне мало, отчего помещение в пятьдесят татами казалось еще просторнее.

Царившее в атмосфере мастерской напряжение не давало Сакуносукэ и Мондэну говорить. В комнате не было окон – вероятно, чтобы обеспечить одинаковую освещенность. С таким высоким потолком и большой площадью комната должна была располагать к свободе, но здесь висела напряженная атмосфера, не позволяющая расслабиться.

Такие слова, как «расслабленный» и «легкий», часто используются в социальных сетях для описания творческой атмосферы, но это ни в малейшей степени не относилось к творчеству Осаму Кисараги.

По пути в Кёгоку Рихо узнала от Юсаку много нового о прошлом Рё. Так что она быстро поняла, что он устроил себе ту идеальную мастерскую, о которой говорил Такахико Номото.

В дальнем углу по диагонали напротив входа стоял рояль. Рё, сидя напротив него в кресле, смотрел в потолок. Облитый белым светом внутреннего освещения художник выглядел загадочно, и казалось, что в отличие от остальных присутствовавших он находится в каком-то другом мире.

Рё практически ни с кем не встречался, поэтому не носил маску. На нем была тонкая темно-серая рубашка с длинными рукавами, которая хорошо сочеталась с его выцветшими джинсами. Нынешняя Рихо больше не стремилась быть на пике моды и восхищалась людьми, которые хорошо выглядят в простой одежде. Действительно, ощущение существования его личности не требовало никакого подтверждения в одежде.

Рё встал с кресла, подошел к рабочему столу в центре и слегка поклонился посетителям. Рихо тоже поспешно поклонилась. Когда она подняла глаза, взгляд Рё был направлен прямо на нее.

«Наконец-то мы встретились…» От этой мысли сами собой навернулись слезы. Рихо снова посмотрела в его красивые глаза.

– Ну как, теперь лучше у меня получается?

Она была рада, что Рё заговорил с ней первым. Когда Рихо поняла, что он говорит о фортепиано, она вытерла уголки глаз носовым платком и засмеялась.

– Да просто небо и земля!

Действительно, исполнение было очень хорошее, в нем чувствовались эмоции пианиста.

– Здорово, ты играешь такую сложную мелодию без единой ошибки…

– Да нет, просто это единственная мелодия, которую я могу сыграть.

В тишине мастерской раздался смех.

– Уже сил нет слушать одну и ту же музыку каждый раз, когда сюда приезжаешь.

Шутка Юсаку всем подняла настроение. Хотя он не говорил на кансайском диалекте, но, видимо, унаследовал коммуникационные навыки от своего отца. Юсаку двинулся с места, Рихо и все остальные потянулись за ним. Они перешли в другой конец комнаты.

– Я очень рад всех вас видеть.

Рё снова склонил голову и подошел к серебристому устройству на верстаке. На нем было два переключателя и два небольших рычага.

– Я хотел бы показать вам одну картину…

Он нажал переключатель, послышался жужжащий механический звук, и из длинной канавки, проходившей в полу прямо позади него, стал медленно выползать огромный холст.

Даже Рихо, выросшая в семье торговца произведениями искусства, никогда не видела электрического мольберта. Ее поразили его размеры; она была ошеломлена, как будто это происходило не на самом деле, а в кино.

Понемногу все выяснилось. Вспомнив, что ей рассказывал Юсаку, Рихо смогла догадаться, кто изображен на этой картине.

Мольберт остановился, и холст стал виден целиком. Перед масштабной работой, которую невозможно было охватить взглядом, не задрав голову, Рихо и даже Мондэн застыли в безмолвии. Это был групповой портрет, но он разительно отличался от того, как изображают красивых женщин на коммерческих портретах.

Холст был, наверное, пятисотого размера. На веранде сельского дома сидит на стульях семья из трех человек. Мужчина справа, вероятно, Такахико Номото, женщина слева – Юми Номото, а мальчик посередине – Рё. Двое взрослых слегка улыбаются, но Рё с открытым ртом выглядит так, словно вот-вот разрыдается.

На заднем плане – деревья в саду, серый забор и небольшой горный массив вдалеке. Снег, падающий в саду, прекрасен, но мимолетен. Несмотря на то что люди были изображены в помещении, открытое окно придавало картине ощущение пейзажа.

Прежде всего Рихо была очарована выражением лица Юми Номото. По одним только красивым чертам лица было трудно однозначно определить ее эмоциональное состояние, оно было многогранным, и в нем можно было одновременно увидеть грусть, покой, смирение и любовь.

Ее удивило, насколько похожи были лица Такахико Номото и Рё. Естественно, они не были кровно связаны, но у них обоих была нежная аура, и красивая форма век, казалось, передалась от одного к другому по наследству.

Слева от полотна находилось серебряное панно с увеличенной семейной фотографией, прикрепленной к нему латунным магнитом. Однако фотография теперь была не нужна. В картине уже было ощущение существования, и Рихо казалось, что холст теперь колеблется между вторым и третьим измерениями.

Работа была наполнена человеческой теплотой, и без слов было понятно, что все три человека, изображенные на ней, – это одна семья. В родителях чувствовалось благородство, в ребенке – достойное будущее, и не возникало сомнения, что они единое целое.

– Это картина моего отца.

– Разве это не твоя работа? – удивленно спросила Рихо. Если это писал не он, то не было смысла устанавливать ее на электрический мольберт и держать рядом фотографию для образца.

– Я завершаю незаконченную работу, – ответил Рё, глядя на холст.

* * *

Мондэн украдкой взглянул на профиль стоявшего рядом с ним Сакуносукэ. Это он сфотографировал семью в последний день совместной жизни. Мог ли он тогда представить себе, что фотография станет такой божественной картиной?

– Искусство никогда не бывает завершенным. Я просто остановился.

Слова, которые пробормотал Сакуносукэ, были цитатой да Винчи, которую очень любил Такахико. Он сказал это тихо, но его голос был слышен по всей мастерской.

– Но я не знаю, как завершить эту работу. Я должен сделать хотя бы одну по-настоящему реалистическую картину и думаю об этом сейчас, когда рисую.

Когда впереди замаячил выход на пенсию, Мондэн начал задумываться о «счастье доверить себя другим». Общество продвигается вперед, поскольку родители доверяют свои чувства детям, а пожилые люди доверяют свои переживания младшим. Одиночество и сожаление по поводу ухода с ринга можно облегчить, только доверив его кому-то другому. Иметь того, кто примет эстафету, – вот о каком