Современный зарубежный детектив-20. Компиляция. Книги 1-21 - Андреас Грубер

Я испытываю одновременно облегчение и признательность.

– Спасибо, – отвечаю ей.

Записка, полученная утром, до сих пор беспокоит меня, а это отличная возможность рассказать про нее.

– Можно с вами переговорить? – спрашиваю констебля. – Только отдам это Элис. – Поднимаю вверх оранжевый бумажный пакет из «Сейлсбери» со сменой одежды и мобильным телефоном.

Констебль тепло улыбается мне.

– Конечно. Я подожду вас в коридоре.

Я наскоро обнимаю Элис и отдаю ей пакет, а потом оставляю их с мамой. Констебль Джонс встречает меня в коридоре, и мы идем в холл. По пути я рассказываю ей о записке.

– Не знаю, сообщил вам уже Арон о ней или нет…

Она качает головой.

– Я впервые об этом слышу. Записка у вас с собой?

Мы подходим к кофейне; лицо у констебля серьезное, и я впервые понимаю, что за ее дружественной улыбкой и теплыми карими глазами таится стальной стержень.

Я качаю головой.

– Она у Арона. Я… если честно, я боюсь. Если я была мишенью, то что, если этот человек к нам вернется?

– Вы сменили замки?

Я киваю.

– И Арон установил камеру наблюдения на заднем дворе.

– Очень хорошо. Полицейские пока все время рядом – нам надо опросить соседей и собрать информацию. Если вам так будет спокойнее, я договорюсь, чтобы патрульные почаще объезжали улицу и присматривали за вашим домом. Или можем переселить вас во временное жилье.

Я не хочу срывать девочек с места и тревожить их. Мама поживет у нас, да и Элис завтра возвращается домой, так что всё в порядке.

– Патрульных будет достаточно, – отвечаю я.

– Считайте, уже сделано. Если возникнут еще какие-то сомнения, сразу звоните мне, хорошо? И обязательно передайте нам записку.

Я опять киваю. Она заказывает нам обеим капучино, а потом оставляет меня за столиком, прощается и направляется к выходу. Глядя ей вслед – в одной руке констебль держит стакан с кофе, а другой прижимает к уху мобильный телефон, – я понимаю, что она мне нравится. Мое девятнадцатилетнее «я» было бы в полном шоке.

Я отпиваю кофе; телефон лежит на столике передо мной. В холле необычно тихо – лишь несколько человек сидят за столиками, что-то читая или глядя в мобильники. Рядом со мной уборщица протирает шваброй пол. Я решаю позвонить Арону, прежде чем возвращаться в палату к Элис. Он не отвечает, и я набираю короткое сообщение: «Встретилась в больнице с констеблем Джонс, рассказала про записку. Она хочет поскорее ее увидеть; может, ты занесешь ее в участок? Целую».

Несколько минут смотрю на экран, ожидая увидеть три точки, означающие, что Арон набирает ответ. Ничего не происходит.

Мне было трудно скрыть беспокойство насчет записки от мамы. Я никогда не умела притворяться. Или «держать лицо», как мама это называет. В отличие от Элис. Подростками мы могли ссориться – пусть и нечасто, но если в этот момент к нам подходил кто-нибудь из подруг или мимо шел взрослый, знакомый с нашими родителями, она немедленно включала свой шарм. Я же до сих пор считаюсь грубиянкой, не умеющей держать себя в руках. Знаю, мама догадалась, что меня что-то беспокоит помимо состояния Элис, но, к счастью, допытываться она не стала. Я люблю маму, конечно, люблю, но мы никогда не были особенно близки. Мне всегда казалось, что она ближе с Элис. Они обсуждают какие-то романы и старые фильмы, которые мне совсем не интересны. Я предпочла бы посмотреть тру-крайм-документалку или послушать подкаст, лишь бы не читать, а если уж читать, то автобиографию какого-нибудь рок-музыканта.

Никогда толком не понимала, кто я такая. Думаю, это всегда было моей проблемой – пока не родились близнецы и я не стала матерью. Это немного меня приземлило. До того я никак не могла найти свое место в мире. Я не была умной и амбициозной, как Элис, или начитанной и практичной, как мама, или преданной своему делу, как отец. А ведь даже у Арона есть увлечение – пускай и такое скучное, как машины.

Я уже обустроила для Элис комнату, где она поселится после выписки. Двуспальную кровать ей придется делить с мамой, если та, конечно, не захочет спать на надувном матрасе в комнате девочек, в чем я сильно сомневаюсь. Уже не в первый раз я жалею, что дом у нас совсем небольшой.

Допиваю свой кофе, а потом иду назад в палату, к Элис.

* * *

Мама уныло сидит на пассажирском кресле, когда, спустя несколько часов, мы въезжаем к нам во двор. Она не шевелится, держа ладонь на своем золотом медальоне, который отец подарил ей как-то на день рождения, с фотографией – там я, Элис и Холли. Она никогда его не снимает.

– Это место, – вздыхает мама.

Сначала я думаю, что она говорит о моем доме, но потом становится ясно, что мама имеет в виду Чу-Нортон вообще. До маминого переезда во Францию мои родители прожили здесь почти сорок лет. Они выросли в Бристоле, но, поженившись, решили переехать в местечко потише. Я знаю, что перед ней проносятся воспоминания – об отце и, вероятно, о Холли. Я была слишком маленькой, когда она пропала, чтобы запомнить мою младшую сестру. Сохранились лишь обрывочные картинки: мобиль-слоник у Холли над кроваткой, ее пушистые светлые волосы, про которые мама часто говорила, что они совсем не такие, как у нас с Элис, мы ведь обе рыжие. Ее беззубая улыбка, рисунок розовой собачки на упаковке подгузников… В спальне Холли долго ничего не менялось, пока однажды, когда мне было восемь, я, вернувшись домой, не обнаружила папу стоящим на стремянке: он перекрашивал стены из розового цвета в мятный. Папа сказал, что теперь это моя комната и мне больше не придется делить спальню с Элис. Я едва удержалась, чтобы не сказать ему, что предпочла бы лимонный цвет, но мне было ясно, что сейчас не время.

Исчезновение Холли оставило глубокий след на жизни нашей семьи, но только с рождением близняшек я поняла, насколько жутким и трагическим оно было для наших родителей. Родив Элси и Флосси, я стала более чуткой к чужим страданиям, и сейчас у меня сердце разрывается при взгляде на маму. Хочется взять ее за руку, обнять, но это для меня нехарактерно – разве что с моими детьми, поэтому я колеблюсь, а потом становится слишком поздно: мама берется за ручку двери и выходит на площадку перед гаражом.

– Чей это оранжевый спорткар? – спрашивает она, когда я тоже вылезаю.

– Кайла. – Наверное, теперь он