Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

руках прикрытую салфеткой чашу для причастия. Открывает большой молитвенник в кожаном переплете, водруженный на дубовую подставку, и начинает читать вводную часть мессы. В часовне больше никого нет, что вовсе не удивительно: редко кто из немногочисленных прихожан Гринвича появляется среди недели на ранней утренней службе. И все же отец Амвросий любит минуты тихой предрассветной молитвы. А больше всего любит момент, когда месса завершается и он спускается в окружающий часовню сад, где бледный свет раннего утра отражается в капельках росы на листьях и лепестках цветов и начинают петь первые ранние пташки. Огромные белые розы – гордость сада в летний период – уже отцвели, но мальвы и астры все еще радуют глаз.

Для отца Амвросия час после службы – время прогулок и размышлений. Чаще всего он выходит в большой парк и карабкается вверх по склону холма к смотровой башне, любуясь рыжеватыми оленями, то и дело выпрыгивающими из зарослей. Но сегодня для разнообразия он выбирает другую дорогу: извилистую деревенскую тропку, ведущую в Уэсткомб. Узкая глинистая дорожка петляет между глубокими оврагами, заросшими дубами и вязами, листья которых только-только запестрели красно-желтыми оттенками.

Там, где холмы менее изрезанные, можно разглядеть вдалеке луга и поля ферм. Временами отец Амвросий замечает голубой дымок из труб сельских домов. Молочница с коромыслом и двумя деревянными кадушками спускается с холма по высокой траве, свистом подзывая коров, сгрудившихся на краю поля.

Добравшись до очередной вершины, священник ненадолго останавливается перевести дыхание и садится на ствол упавшего дерева, наслаждаясь открывшимся внизу пейзажем. Это его любимое место. Отсюда видно, как солнечный свет начинает озарять небо над высокими куполами Гринвичского морского госпиталя, и можно разглядеть болота и туманные очертания огромного города. Каждый раз, останавливаясь здесь, святой отец вспоминает сцену из Библии, когда Сатана искушал Христа на горе, показывая все царства этого мира: «Все это дам Тебе, если, падши, поклонишься мне»[414]. И жители дымного города внизу определенно поклоняются если не самому Сатане, то уж Маммоне без сомнения. Столько греха и неверия в них, столько предстоит сделать, а отец Амвросий уже в преклонном возрасте и хорошо понимает: он уже мало что сможет изменить.

Со вздохом встав, он начинает спускаться. Проходит мимо кованых железных ворот Вудленд-хауса и дальше к стене из желтоватого кирпича и маленькой зеленой калитке, ведущей к старому жилищу Фарреллов. Краска на калитке потрескалась, и часть кирпичей выпала из арочного проема над ней. Сквозь образовавшуюся в стене дыру можно разглядеть высокие заросли травы в саду. Густой плющ и пушистая камнеломка обвивают стены, переплетаясь друг с другом. Не прошло и года со смерти бедняжки миссис Фаррелл, а усадьба уже почти превратилась в руины.

– Доброе вам утро, отец! – выкрикивает знакомый резкий голос.

Обернувшись, священник видит полную фигуру, несущуюся со всех ног в его сторону с накрытой тканью корзинкой из ивовых прутьев в руке.

– И вам доброе утро, миссис Коркоран. Какими чудесными цветами вы снова украсили часовню в Микельмасе. Мы очень вам благодарны.

– Мне только в радость, отец. А посмотрите-ка, что у меня здесь, – заговорщицки шепчет миссис Коркоран и, приподняв ткань, прикрывающую корзину, показывает ему горку свежих нежно-коричневых грибов. – Набрала поутру, пока роса еще не обсохла, тогда вкус у них самый лучший.

– И впрямь чудесный улов, миссис Коркоран, – подмигнув, соглашается священник. – Но убедитесь, что среди них нет ядовитых!

– Боже правый, отец! Я двадцать лет собираю грибы в этом лесу и ни разу не взяла ни одной поганки. – После короткой паузы она с хитрецой добавляет: – Хотя иногда мне приходит в голову мысль, что кое-кто собирает в наших краях ядовитые грибы для каких-то неясных целей.

– Кого вы имеете в виду, миссис Коркоран?

– Ее, из того дома, – шепчет та, кивая головой в сторону усадьбы Фарреллов. – Ходят слухи, знаете ли. Я, конечно, не из тех, кто дурно отзывается о других, но, согласитесь, это очень странно. Ее хозяйка внезапно умирает, оставив все свое состояние экономке. А что случилось с девочкой? Ведь у миссис Фаррелл была дочь. Я о ней слышала, хотя мы ни разу лично не виделись. По-хорошему, миссис Фаррелл должна была оставить наследство дочери. Только, говорят, девочку никто не видел со дня смерти матери. Многие думают, что эта экономка, Бриди О’Салливан, явно приложила руку к смерти хозяйки, а то и обе руки.

– Ну уж нет, миссис Коркоран, – жестко обрывает священник. – Вам не стоит распространять сплетни. Так уж случилось, что я был у постели миссис Фаррел в день ее смерти, и рядом со мной стоял врач. Ничего странного в кончине бедной женщины не было. Совсем ничего. Печально, конечно, что она умерла такой молодой, но ничего неестественного не случилось. Крупозная пневмония, так сказал врач. Что касается малышки, миссис Фаррел сама говорила мне, что отослала ребенка к родне. Так что нет тут никакой загадки. Так и передайте тем, кто сообщил вам эти сплетни. Бриди О’Салливан – благочестивая католичка. Нехорошо распространять гадости о других прихожанах.

– Но не можете же вы отрицать, – не унимается миссис Коркоран, – что женщина она очень странная. Так и живет одна в огромном разваливающемся доме и носа на улицу почти не кажет, а когда выходит, все время облачена в траур и словечком ни с кем не обмолвится. Поговаривают, что в доме водятся привидения.

Отец Амвросий подавляет вздох.

– Извините меня, миссис Коркоран, – говорит он, – я всегда рад поболтать, но сегодня утром меня ждут с визитом в госпитале. Увидимся на службе в воскресенье. Хорошего дня.

Устремившись дальше по тропинке в сторону Гринвича, он с досадой ощущает, что покой ясного утра нарушен. Слова миссис Коркоран вызывают в памяти минуты возле постели миссис Фаррелл, которую он соборовал перед кончиной. Отец Амвросий говорил с ней на итальянском, и это ее, кажется, успокаивало. Она была безмятежна и даже улыбалась, когда говорила: «Малышка Грация будет счастлива. Она уехала к своей семье».

Тогда ему показались странными ее слова, да и сейчас кажутся. Но ум миссис Фаррелл уже начинал затуманиваться, и расспросить умирающую он не смог. Последние ее слова были, кажется, про короля Венгрии. Или он неправильно разобрал.

Что-то в обстановке Гринвича напоминает ему о годах жизни в Риме. Возможно, это контраст между величественными портиками и колоннадами Морского госпиталя с широкими мощеными дорогами вокруг него и нищетой тесных скученных домишек на Кинг-стрит и Фишерз-эллей: совсем как в Риме, где хаотично смешивались великолепие и убожество. Отец Амвросий, конечно, скучает по теплому средиземноморскому солнцу и хору благочестивых голосов, парящих под