Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

— Знаешь, Иван Пантелеевич. Я, когда стоял на коленях под топором, нутром почуял — передо мной настоящий, непримиримый, прямо мистический злобный враг. И понял — чтобы мы были, их быть не должно.

Как и у всех интеллигентов, особенно из сферы высоких искусств, у Листратова голова раньше была забита всякой высокопарной мутью — слезинка ребенка, высокий гуманизм к врагам, всепрощение, милость к падшим. Все это хорошо ровно до того момента, пока не увидишь бандеровца с топором, окрашенным человеческой кровью. В такие моменты или ломаешься. Или понимаешь разом все и принимаешь мир, каким он есть, в рамках «черное-белое», «свои-чужие».

— Любая помощь. Любая! — горячо воскликнул Листратов еще тогда, на площади, протягивая мне руку.

И действительно помог в паре операций. Официально я его как помощника не оформлял — он сам был категорически против. Но я знал, что могу рассчитывать на него в любой момент и в любой ситуации.

С годами приличный оперативник обрастает связями, как еж иголками. Кому-то из людей ты должен. Кто-то должен тебе. А кто-то длинными бессонными ночами мечтает увидеть тебя подыхающим в корчах.

Вот и профессор — он был из тех, кто обязан мне. И кто нес эту ношу с гордостью…

Я прижал свою машину к обочине, выбрав место рядом с черным просторным ЗИСом на тихой Поварской улице, полной посольств, храмов музыки и науки. Через дорогу раскинулось историческое здание Института мировой литературы имени Горького — просторное, желтое, с колоннами, арочными нишами, горельефами с орлами, бывшая усадьба князя Гагарина.

На входе я продемонстрировал пожилому вахтеру милицейское удостоверение — документ прикрытия, который использовал при необходимости, чтобы не светить, кто я есть.

— К кому? — въедливо поинтересовался вахтер.

— К духу Пушкина, — хмыкнул я. — Кто ж такие вопросы милиции задает?

— Ходят тут с документами. А пойми, милиция они или не милиция, — забурчал дед. — Да проходи уж, толкучку не создавай!

Я поднялся на второй этаж по широкой мраморной лестнице — остаток былой роскоши. Нырнул в самый неприметный коридор и дошел до его конца. Здесь было абсолютно пусто, и даже в кабинетах не ощущалось биения жизни. Ну а как иначе — тут обитель алчущих высокого искусства. Служение ему не терпит суеты, зато нуждается в тишине.

Вот и искомое помещение. На двери табличка «Доктор филологических наук, профессор С. А. Листратов, заведующий сектором советской литературы».

Я постучался, толкнул дверь и зашел в так хорошо знакомый мне кабинет…

Глава 14

Семен Листратов был поэтом. Гениальным поэтом. Во всяком случае до двадцати пяти лет считал себя именно таковым. На двадцать шестой понял, что как поэт он ноль без палочки и даже запятой, отныне наполеоновские амбиции чужды его холодному разуму, а потому пришла пора податься в литературоведы. Не можешь гениально написать — разбери гениально то, что хотел сказать писатель, даже если тот сам по тупому недомыслию об этом не догадывается. Литературоведу всегда виднее.

По молодости он тесно пообщался с Маяковским, Есениным, Хлебниковым, всякими субъектами помельче и покрикливее. С футуристами, имажинистами, пролеткультовцами, лефовцами, «Кузней», РАППовцами, всякими осколками Серебряного века. С кем только ни связывался, демонстрируя голосисто свое Вселенское «я». Докричался. Посидел в ОГПУ по очередному делу поэтов-антисоветчиков. Покаялся перед партией и органами. Вышел на свободу. И начал упорно выстраивать академическую карьеру.

Лучше него специалистов по русской поэзии Серебряного века и советской двадцатых годов в мире не было. Да и вообще о советской литературе он знал все, обладал феноменальной памятью, мог без запинки часами цитировать оды известных, малоизвестных и вообще неизвестных поэтов. Так что лучше источника информации мне не найти.

Листратов встал мне навстречу, и хаотично заваленный рукописями тесный кабинет с высоким потолком стал еще теснее — хозяин заполнил его почти полностью, оставив лишь узкую лазейку для гостя.

— Мой спаситель, — с дежурной прибауткой он пожал мне руку, похлопал по плечам, будто проверяя на прочность. Ладонь у него была широкая и увесистая, почти как у меня.

По телосложению и внешнему виду передо мной был седоватый биндюжник, а литературоведом его мог бы признать очень уж изощренный ум. Да еще нравом был свиреп, хотя и отходчив. В связи с этим время от времени участвовал в баталиях в Центральном доме литераторов, где служители муз, заправившись горячительными напитками, по привычке принимались выяснять, кто по-настоящему гениален, а кому поздравления в стенгазету не доверишь. И постоянно это заканчивалось тасканием за галстуки и волосы, а то и банальным мордобоем. И тут Листратов демонстрировал свою удаль, грудью вставая за товарищей по цеху. За что не раз одаривал своим присутствием местное отделение милиции, где громовым голосом выдавал на гора дежурной смене стихи Блока, Маяковского, а также почти что запрещенную, но из оборота не изъятую Цветаеву. Пару раз мне пришлось его оттуда вызволять. Зрелище было эпическое — вся смена слушала его с оторопью и изумлением.

Сейчас у него вид был болезненный — видимо, вчерашний вечер провел в том же ЦДЛ все на той же на Поварской, где вино лилось рекой.

— Ну, товарищ чекист, — буркнул он, поглядев на меня. — Что, потянуло к прекрасному твою зачерствелую душу?

— Потянуло, — усмехнулся я. — Дело к весне идет. Культурное обострение. Везде стихи Хлебникова мерещатся. Но реально вокруг одна лишь публицистика.

— Знаем мы ваши обострения. Все контрреволюцию ищете в нашей среде?

— А что, неужели зря стараемся? Нет ее?

— Конечно, зря. Только время тратите. А все проще. Ткни в любую творческую личность — вот тебе и контрреволюция. Человек пишущий внушаем, наивен, инфантилен, живет эмоциями и идет у всех на поводу, при этом ненавидит любую власть, считая, что достоин полной свободы во всем, хоть в том, чтобы ходить на голове. А потому воспринимать всерьез то, что говорят писатели на своих междусобойчиках, смешно. Это уже и на самом верху поняли.

— Ну да, трепите языком, что ни попадя. Других за такое ссылают за Можай. А вам прощают любое непечатное слово. Главное, чтобы печатное было идейно выверено и работало на благо страны.

— Вот именно! А то давно Союз писателей на Колыму переехал бы в полном составе. Интеллигенция, — неожиданно досадливо процедил он.

— А ты кто, мой дорогой профессор?

— Как говорил мой знакомый Лева Гумилев, сын великих поэтов и сам знатный мыслитель, сгоряча вами обиженный: «Ну какой же я интеллигент. У меня профессия есть».

— Вот твоя профессия нам и нужна.

— Все загадочнее. Не