Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

Тут же она прикусила язык, поняв, что сболтнула лишнего. Сейчас, кажется, актриса больше была озабочена, не выпрут ли ее со съемок из-за этой истории.

— А вы видели у него книгу Полесского «Союз Справедливости 16»? — поинтересовался я.

Он отвела на миг глаза и пожала плечами.

— У него было много книг. Он был начитанный мальчик. Это семейное.

— Издание 1929 года. Он об этой книге в статье в «Комсомольской правде» писал.

Актриса скривилась, как от зубной боли:

— Легкомысленная статья. Я говорила, что вряд ли содействуют карьере такие пустышки. Но он был увлечен.

— Так была книга у него?

— Была. Нашел ее на антресолях. Досталась от деда, любителя собирать книги. Он всю жизнь проработал в типографиях. В последнее время был заместителем директора типографии «Коммунист». В трудные времена наиболее ценные книги из его собрания пришлось отдать букинистам. Остался всякий хлам. Как эта книжечка в картонной дешевой обложке. Лев же твердил, что это культурное и научное событие. И находились глупцы, вторили ему.

— Что за глупцы? — напрягся я.

— Да заходил тут один. Представлялся букинистом. А по мне, просто праздный бездельник.

Ух ты! Значит, этой несчастной книжкой интересовались. Букинист.

— Как его звали?

— Да не помню. Вроде бы представился Антоном Антоновичем. Или Анатолием Анатольевичем. Нет, все же Антоном Антоновичем… Я с ним и не общалась. Видела один раз — заходил к сыну. Поговорил со мной пять минут. Предлагал деньги за книгу.

— Большие?

— Да неважно. Лева уже оттащил ее куда-то. Он вообще любил делать глупости. — Она задумалась. — Тысячу рублей. Вроде бы и неплохо, пригодились бы. При этом дал бы и больше, но…

Тут она вспомнила о своей роли, достала платок и театрально оросила его слезами. Да уж, над драматическими сценами ей еще поработать надо — неубедительно как-то.

— Как он выглядел? — спросил я. — Можете описать?

— Да обычный. Усредненный — рост, вес. Уже за пятьдесят лет. Видно, что мужчина с воспитанием и вкусом к одежде. В очках темных. Снял как-то их. И знаете, что меня удивило. Глаза у него разные — черный и синий. А так — обычный скучный обыватель. Не орел.

Я задал еще несколько дежурных вопросов.

— Все? — спросила она снисходительно, когда я дописал протокол и протянул ей. — У меня совсем нет времени. Съемки. Театр. Творческие вечера…

— Все. Сотрудник вас проводит. Если надо, мы вас вызовем еще.

— Только прошу, звоните не на работу, а по домашнему телефону, — с оттенком превосходства произнесла она.

Гордая. Ну конечно, отдельная квартира, да еще телефон — это в Москве редкость. Для этого нужно быть известной актрисой. Ну или хотя бы, как я, работником МГБ. Мне по службе телефон положен — чтобы ночами на работу вызывать.

— Позвоним обязательно, — доброжелательно и многообещающе улыбнулся я.

Хорошо, что у нее есть домашний телефон. Не мудрствуя лукаво, пользуясь тем, что мне дали все возможности, я поставил его на прослушивание. Интуиция прямо вопила — копай здесь, не прогадаешь!..

Глава 18

Они открыли стрельбу сразу, без разговоров. Первым от выстрела обреза пал инкассатор, так и не успевший схватиться за свой служебный наган. Потом пуля из револьвера настигла бухгалтера артели «Пролетарский рыболов».

Шофер «форда» выскочил из машины и упал на колени. К нему неспешно подошел Батька Агафон.

Предводитель банды имел вид незаурядный. Косая сажень в плечах, в чекистской кожанке — осталась с тех пор, когда он и правда был чекистом. Лицо не лишено благородных черт. Гладко выбритый, с бьющим на несколько метров запахом одеколона. И взор такой прищуренный, внимательный и совершенно безжалостный. От этого взора у людей ноги подкашивались — ведь от него до стрельбы порой промежуток был совсем крошечный.

— Что, жить хочешь? — улыбнулся Батька.

— Хочу! — закивал шофер.

— Ну тогда живи. И запомни. Анархия — это жизнь. А ваш большевизм — это смерть!

Да, старый анархист любил выдать сентенции перед народом. Но после этого обязательно обирал всех до ниточки. Вот и сейчас забрал увесистый кожаный баул с деньгами — выручка артели за последнее время.

Артельщики, стоявшие в стороне от конторского домика, в отчаянье не могли ничего сделать.

— Что ж ты последние деньги забираешь, ирод! — не выдержал и заорал сухонький дедок.

— Скоро денег в мире не будет! — объявил атаман.

— Так зачем они тебе?

— На победу мировой анархии.

Был уже конец двадцатых годов, и эти старые сказки про то, что анархия — мать порядка, давно потускнели. Батька Агафон же по инерции действовал так, как привык еще до революции — прикрывал глобальными мировыми идеями откровенный грабеж.

На деле разношерстная банда его состояла не только из бывших анархистов. В ней прекрасно чувствовали себя монархисты, уголовники, белые офицеры. В стаю сбились они на почве ненависти к советской власти и одновременно тяги к советской собственности.

Банда прославилась налетами на инкассаторов, финансовые учреждения и магазины. Умело рассредоточившись по окрестностям, имея своих людей везде, она действовала с начала двадцатых годов, то теряя людей и развеиваясь, то собираясь вновь.

И вот очередной налет — на рыболовецкую артель.

— Супостаты вы! — не успокаивался дедок. — Народ тираните!

— Мы? Мы за счастье народное, только ты, лапоть, этого не понимаешь, — насмешливо произнес Батька, останавливаясь напротив дедка.

— Да чего тут не понять? Сбежать не успеешь! Скоро вас ГПУ всех к стенке поставит! И тогда сам все поймешь.

Батька задумчиво посмотрел на дедка. Тот угодил в больную точку. Действительно, в банде царили настроения — еще пару дел хороших, перевести награбленное в золото и раствориться в стране, а лучше уйти за рубеж. Ведь долго эта безнаказанность продолжаться не может, гайки в последнее время заворачивали все туже. И эта ситуация удручала главного бандита.

Он поморщился, пожал плечами:

— А те, кто нас не понимает, нам не любы. И даже вредны! Как кукурузная тля.

Взял дедка за отворот рубахи. Притянул к себе. Посмотрел в глаза. И выстрелил в упор из нагана в живот…

Сколько эта сволочь народу перебила в окрестностях Древоградска! Милиционеры, крестьяне, советские служащие, партработники.

Начитался я про подвиги этой банды, да так, что ночью сон потерял. Хоть я натура и не слишком впечатлительная, но тут всколыхнулась память. Вспоминались бандеровцы, с которыми я бился, прибалтийские бандиты, наши, доморощенные кровопийцы. И что бандеровской выродок Живоглот, что анархист Батька Агафон — у всех основа одна: животная жестокость, неутолимая алчность и патологическое тщеславное