Лучший крутой детектив - Александр Чернов

без всякого рисования тычет пальчиком в витрину небольшого, да и единственного в городе ювелирного магазинчика. Там, за стеклом, на бархатных подушечках красуются кольца, браслеты, цепочки.

И Гена знает, что больше других ей нравится комплект — перстенек и серьги с сапфирами глубокого синего цвета. Уже не первый год ничего не меняется на этой витрине, такой же постоянной остается симпатия Кати к холодным украшениям. Блестящие, дорогие, ей, наверняка бы подошли. И восхищается ими девушка без всякой корысти. Это просто мысли вслух. Подарить ей что-либо подобное Гена все равно не сможет.

— Ну, так что, а Маринка тебя ждать будет? — возвращается Катя к прерванному разговору.

— Надеюсь, что нет.

— Конечно, не будет, что у нас, пацанов мало? Эх, жаль, я не могу с тобой уехать. Еще год доучиться надо. И потом, думаю, родители будут против Москвы. Они ж хотят, чтобы я в наше медучилище поступала. И профессия хорошая, и дочь под боком.

— Послушаешь родителей?

— Честно? Не знаю. Мне все кажется, что-то должно произойти в моей жизни… такое… необыкновенное, понимаешь? И не нужно будет ни с родителями спорить, ни о поступлении думать. А что, не знаю. Но произойдет, наверняка.

— Скажешь тоже.

Гена скептически пожимает плечами, но и ему кажется тоже самое. И по спине бегут мурашки. То ли от того, что у них одинаковые мысли, то ли от того, что Катя, балансируя на бордюре, обходит глубокую с зеленоватой кромкой лужу и держится за его плечо.

А потом случился в Гениной судьбе условный срок. Так буднично и неожиданно, глупо. Приятели попросили поучаствовать в «серьезном разговоре». Гена — боксер, парень фактурный, даром что молоденький совсем, любили его на подобные мероприятия звать. И ведь как-то обходилось всегда.

Здесь, вот, не обошлось. Факт этот, окруживший Гену в глазах сверстников ореолом нелепого романтизма, поставил внезапный крест на планах поступления в милицейский ВУЗ.

Катя узнала о суде случайно. Она фыркнула и, кажется, впервые посмотрела на Гену внимательно и с любопытством.

— Круто!

— Круто, если не попался. А так… С поступлением я теперь обломался. Направление не дадут.

— Ну и забей. Со мной останешься. Я на суд приду.

— Не пустят в зал.

— Все равно приду.

И не забыла, действительно пришла в своем любимом желто-синем летнем платье и босоножках на каблуках. Подошла, подергала за руку — привет. Бросила едва уловимый пренебрежительный взгляд на Марину — девушку Гены. А потом, деваться некуда, Гена сам познакомил ее с Костей.

— Ты не говорил, что у тебя есть брат. Костя. Костя. Костя Сомов? Я ведь видела тебя на городских лыжных соревнованиях зимой.

— Было дело, — отмахнулся Костя.

И родители и брат были подавлены произошедшим следствием и предстоящим судом. Правоохранительная машина грубо прокатилась по их семье, ломая планы, лишая душевного равновесия, подавляя. К счастью, не было ни ареста, ни страха перед реальным сроком, но ведь и не сделали ничего мальчишки. Да, была драка, да, у кого-то оказался с собой нож…

Перед зданием суда Косте, увы, оказалось не до голубых лучистых Катиных глаз, не до копны ее великолепных каштановых волос. Возможно именно это и сыграло свою роль. В сердце девушки, привыкшей увлекать с первого взгляда, задетое самолюбие зажгло неподдельный интерес.

30

Вскоре после этого Гена уехал в Смоленск, поступать в сельскохозяйственный — конкурс туда был приемлемый, документы подать успел. Кошмар, конечно, но отказать родителям теперь он не смог. Он и без того их подвел.

Домой Гену не тянуло. В институтском общежитии жилось привольно и весело. Правда, увлечься изучаемыми дисциплинами сил никак не находилось. Душа к агрономии не лежала. Посещениями студента Сомова могла гордиться лишь кафедра физкультуры — на занятиях в зале Гена с удовольствием воскрешал свои боксерские навыки. Из дома регулярно писала Марина, разрисовывая конверты нелепыми голубями и сердечками. Раз в неделю Гена ходил на почту, звонил родителям и Косте.

День рождения брата — третье января — совпадало всегда с зимними каникулами. Сколько братья себя помнили, они всегда вместе отмечали свои дни рождения. Менялись только другие приглашенные, места празднований и крепость напитков на столе.

Новый год Гена отметил с новыми друзьями в Смоленске, а второго января отправился к своим. Родители, конечно, рады отпрыску. Как им рассказать, что зимнюю сессию он сдал едва-едва, чудом сдал, одним словом. А если смотреть на вещи реалистично, летнюю даже не попытается сдавать. Пойдет служить. Или работать. Вот и не надо пока рассказывать. Праздники же. У всех хорошее настроение. Город занесло снегом под самые крыши. И солнце печет. Новый год, он ведь и слякотный мог выдаться, а тут — такая сказка.

Дождавшись на следующий день дядю Пашу и тетю Стешу, Гена отправился к ним, захватив подарок для Костика. Он шел, почему-то глупо улыбаясь знакомым улицам, жмурясь от солнца, отражаемого ослепительным белым снегом. Думал о том, что обязательно, как всегда случайно, встретит, наконец, Катю. Пусть для этого «случайно» придется несколько часов просидеть на автобусной остановке, напротив ее дома.

— Генка, Геныч! Братка! Ты как? Сколько не виделись?

— Здорово! Еще не пришел никто?

— Ты первый. Как всегда же.

— Помочь что надо?

— Какое там, подмога скоро будет. Ты расскажи, что общага? Как институт? Нравится хоть немного?

— Как может нравиться, Костян? Это, типа, мечтаешь о десантуре, а тебя отправляют в стройбат. Из-за плоскостопия там. Даже боксировать не с кем на физре.

— Страсть какая. Слушай, ну потерпи. Может, стерпится — слюбится еще, а?

Костя немедленно принимает стойку, и ему удается-таки раззадорить брата на небольшой поединок. Вместо рефери взлохмаченных и раскрасневшихся противников останавливает трель дверного звонка.

Гена вразвалку шагает вслед за умчавшимся в коридор братом и задерживается перед их совместным портретом на стене: совсем дети, погодки, такие разные и не разлей вода. И так тепло и уютно становится на душе, словно они снова маленькие и будут водить «каравай».

— С Днем рождения Костик мой! Я первая?

— Ух ты, это что, мне? Спасибо, Киса. Проходи. Давай, помогу.

Внезапная тишина может означать для застывшего Гены только одно. Там, за стеной, его брат целует его Катю.

С горем пополам продержался Гена до того момента, когда уж можно наконец уйти так, чтобы не походило на бегство. Катю его чувства мало интересовали, хотя не догадываться о них она не могла. Брат. Ну что брат? Гена сам ничего ему не рассказывал. Поди ж, догадайся. Конечно, он ни при чем. И почти ничего не изменилось с того самого дня рождения.