Лучший крутой детектив - Александр Чернов

— Стази, дорогая, ну, конечно, люблю. Вольно ж тебе об этом каждый раз спрашивать.

Серж небрежно цедит слова и закуривает от стоящей на столе свечи.

— Коли была б уверена, не спрашивала.

— А что ж сомневаешься?

— В прошлое воскресенье ждала тебя, не дождалась. А я не девка дворовая, чтоб ответа дожидаться.

В голосе графини появляются суровые нотки и Серж, опасаясь бури, которые стали теперь нередки, несколько театрально бросается к ее ногам.

— Ангел мой! У меня обязанности, я, если помнишь, служу в доме Лепие. Мне доверили твоего крестника.

— Да-да, знаю. Но раньше ты находил возможность прийти каждый раз, когда я звала, — оттаивает графиня.

— Стази! Что если Мария Николаевна перестанет мне доверять? Что будет, если я потеряю место? Искать новое! В Нижнем? В Питере? Потерять вас? О, как смогу я пережить подобную потерю?

Его слова чуть напыщенны, но Анастасия Федоровна верит театральному отчаянию только потому, что желает верить.

— Серж, милый, ты не потеряешь это место, обещаю. Мария — мало моя родственница, она моя подруга. Она так со мной не поступит.

— Конечно.

— Ну, все. Иди ко мне, скажи еще, что любишь, что будешь всегда любить…

— Люблю.

От поцелуев и счастья, кажется, смягчается даже воск свечей и быстрее начинают они таять и оседать, отсчитывая минуты. И вот, Сержу пора возвращаться. Путь по ночному времени неблизкий. Его лошадь ждет внизу, в конце парка. Он накидывает богатый плащ (ее подарок) и натягивает перчатки для верховой езды.

— Ах, Стази. Сказать по сердцу, так надоела мне эта служба. Чувствую, что создан для большего, способен горы свернуть, а вынужден возится с мальчонкой.

— О, Серж, ты создан для большего, я знаю и всегда знала! Но, право, мне казалось, что с Ванечкой вы так хорошо поладили?

— Он премилый ребенок. Но провести здесь, рядом с ним лучшие годы жизни? Когда на земле есть Питер и Вена, и Париж!

Он сбегает вниз. Анастасия Федоровна слушает звук удаляющихся шагов, затем поднимается на смотровую площадку, кутаясь в теплую накидку, и еще некоторое время с нежностью, едва угадывая, провожает глазами темную фигуру, пока та окончательно не скроется за деревьями.

Серж теперь все чаще мечтает о переменах в жизни, жалуется на судьбу, вспоминает Париж. Для любящей женщины это — призыв к действию. Неужели она решится на такое? Да почему же нет? Весь мир, привычный, удобный, но душный, мир ее детства и юности рушится на глазах. Ей страшно в России, но еще страшнее — потерять любовь Сержа. Он говорит, что может быть полноценно счастлив лишь Париже.

Отлично! В прошлом году учиться туда уехал ее сын, а последнему не помешает близость родного человека. Разве не заслужила она немного счастья? Она будет жить там, рядом с двумя своими любимыми мужчинами.

И Шереметева решительно берется за дело. В тишине от постылого мужа, а если не выходит, то и явно, продает она все, что может продать, все, что принадлежит лично ей. За год ее имущество, превратившееся в застывшие слезы — бриллианты, легко умещается в кованной черной шкатулке, хранящейся в сейфе за высокой кроватью.

34

Дом подруги Марии Лепие Анастасия Федоровна всегда навещала с удовольствием. С недавних пор к удовольствию прибавилась грусть. Все здесь напоминало о зарождении их с Сержем любви и лучшем ее периоде — предвкушении.

Здесь ждали искренние друзья и родственники, обожал маленький Ванечка. Последний уже бойко говорил по-французски и мать сообщала, что подумывает подобрать гувернера — носителя итальянского языка.

— Мне кажется, у Ванечки исключительные способности к художеству. А учиться этому следует только в Италии.

— Ты права, дорогая. И знаешь, сейчас везде спокойнее, чем в России. Но… вы ищите нового гувернера?

— Увы. Где найти второго мсье Сержа?

— Позволь, вы откажете ему от места?

— Это он покидает нас.

Оказывается, в гостиной безобразно натоплено. Вся кровь бросается Анастасии Федоровне в лицо, дышать трудно. Следует выйти на улицу. Только найти в себе силы дослушать, узнать.

— Вот как? Вы разве не поладили?

— Стази, он женится! Это очаровательный маленький скандал.

Шереметева через силу прикасается к принесенным лакеем бисквитами. Женится! А Лепие самозабвенно продолжает:

— Понимаешь, как нам с тобой повезло, дорогая! Хвала небесам, у нас сыновья. Остается только посочувствовать баронессе Р. Мир перевернулся с ног на голову, ты не находишь? Богаты, имениты, могли бы сделать такую партию! И отдадут дочь за… гувернера иностранца.

Анастасия Федоровна справилась с эмоциями, насколько возможно и предприняла попытку поддержать разговор на интересующую ее тему:

— Но почему они не прогонят в три шеи такого искателя?

— Стази, ты, вправду, совсем ничего не слыхала? Твое затворничество до добра не доведет. Об этом все говорят. Скандал в том, что гнать его уже… поздновато, — Лепие поиграла соболиными бровями. — Но, как гувернеру, я дала бы ему отменные рекомендации. Впрочем, они едва ли понадобятся. Ведь Зиночка единственная наследница Р. и старых Л.

Подобно грозовой туче налетела Анастасия Федоровна на Замок. Попадавшиеся ей навстречу дворовые и слуги надолго запомнили тот день. Перед ними не стоило сдерживаться, а встретить дома кого-то своего круга можно было не бояться.

Графиня без памяти бросилась в башню. Откуда взялись силы? Бронзовыми подсвечниками она крушила секретер, тахту, стол, выбила стекла и изорвала покрывала. По лестнице вниз летели поленья. Только чугунная печь устояла в неравной схватке. Трудно решить, чего больше было в этом бесновании, животной ревности, или оскорбленного самолюбия, страха, что какой-то плебей смеялся над ее запоздалой весной.

Нет, это не ревность. К чему ревновать? Молоденькая баронесса Р. некрасива и неумна. Мерзавец не мог полюбить ее действительно. Но тогда — расчет. О, как она могла так ошибиться?

На крик хозяйки прибегает управляющий. Она уже успокоилась и с пожилым немцем ведет себя вполне достойно.

— Сию же минуту прикажите убрать отсюда все. Все!

— Куда прикажете…

— Сожгите.

— Могу я отдать печь в людскую? Скоро зима и…

Графиня уже спускалась вниз и заперлась в своих комнатах. Спустя пару дней она велела немому Семену, который служил посыльным между ней и мерзавцем, отнести последнему записку. Коротко и в самых сдержанных выражениях она «сожалела» о том, что любовь их умерла, «уверяла», что расстаться им надлежит по-человечески, и, «требовала» привезти и вернуть письма, «назначала» встречу в своей приемной. Последнее обстоятельство должно было навести адресата на мысль, что для нее все действительно кончено.

К встрече