Полное собрание рассказов - Майкл Коннелли

— Начальная точка, — сказал Диксон.

— Чего? — спросил Зелински.

— Тропы человеческих страданий. То, что варили в этом доме, разрушало жизни.

— Да, можно и так сказать. Такое место — наверное, выдавало семьдесят-восемьдесят фунтов в неделю.

— Трудно жалеть этих людей.

Дом был с тремя спальнями, и каждая служила отдельной варочной, которая, скорее всего, работала круглосуточно, в две-три смены поваров и охранников. В каждой варочной лежало ещё одно тело, пронзённое стрелой. Каждый — мужчина в защитном комбинезоне и с дыхательной маской. Крови нет, только чистый выстрел в сердце каждый раз. Зелински называл Диксону их имена и криминальные биографии по ходу экскурсии.

Диксону, похоже, было всё равно, кто они, — важно было, как они умерли. Он приседал и изучал стрелы, торчащие из тел, словно пытался найти какую-то улику или подтвердить что-то по маркировке на древках.

В главную спальню Зелински повёл Диксона последней, потому что здесь была единственная аномалия и единственная видимая кровь. Жертва лежала на полу на левом боку. Рукав защитного костюма был отвернут, правая кисть чисто отрублена по запястью.

— Ребята, — сказал Зелински. — Дайте нам место.

Двое судебных техников отошли от стены, где работали. Над противнем для сушки мета на раскладном столе к стене была прибита отрубленная рука жертвы — длинным ножом, которым её, скорее всего, и отсекли. Пальцы были сложены определённым образом: большой и два первых подняты и плотно сжаты, два остальных загнуты к ладони. Вокруг руки на стене был нарисован круг кровью жертвы.

— Видели когда-нибудь такое, агент Диксон? — спросил Зелински.

Диксон не ответил. Он наклонился ближе к стене и изучал руку. Кровь стекала вниз по стене в противень.

— Что-то вроде скаутского приветствия, если по мне, — добавил Зелински. — Знаете, два пальца вверх?

— Нет, — сказал Диксон. — Это не то.

Зелински молчал. Ждал. Диксон выпрямился и повернулся к нему. Он поднял руку, повторяя жест руки, прибитой к стене.

— Это жест божественности, часто встречающийся в живописи и скульптуре эпохи Возрождения, — сказал Диксон.

— Правда? — сказал Зелински.

— Вы слышали когда-нибудь об Иерониме Босхе, детектив Зелински?

— Э-э, нет. Что или кто это?

— Я здесь достаточно увидел. Давайте выйдем и поговорим.

Под навесом они расчистили место на столе, и Диксон снял крышку с картонного тубуса. Он вытащил свёрнутый оттиск картины и развернул его на столе, придавив края коробками с латексными перчатками и бумажными бахилами.

— Это оттиск в масштабе третьей панели картины, которая висит в Прадо в Мадриде, Испания, — сказал Диксон. — Оригиналу пять веков, а художник, который её написал, звался Иероним Босх.

— Хорошо, — сказал Зелински, и в одном этом слове слышалось, что он понимает: и без того странное дело вот-вот станет ещё страннее.

— Это часть триптиха — три панели, — считается шедевром Босха. «Сад земных наслаждений». Вы, возможно, никогда не слышали об этом человеке, но он был своего рода тёмным гением Возрождения. Пока Микеланджело и Леонардо да Винчи писали ангелов и херувимов в Италии, Босх на севере Европы создавал это кошмарное видение.

Диксон указал на оттиск. Это было полотно, где свирепые твари пытали и калечили людей во всевозможных религиозных и сексуально окрашенных сценах. Зубастые твари гнали голых мужчин и женщин по тёмному лабиринту к огням ада.

— Вы это видели раньше? — спросил Диксон.

— Блядь, нет, — сказал Зелински.

— Блядь, нет, — добавил капитан Генри, подошедший к столу.

— Первые две панели, которых у меня здесь нет, яркие и синие, потому что про земные дела. Первая — Адам и Ева, сад, яблоко и всё такое, история Творения из Библии. Вторая — центральная — про то, что было после. Разврат и жизнь без моральной ответственности и уважения к слову Божьему. А эта, третья, — про Судный день и куда ведёт плата за грехи.

— Могу сказать только одно: у этого парня был чертовски больной мозг, — сказал Генри.

Диксон кивнул и указал на лицо в центре панели.

— По преданию, это сам художник, — сказал он.

— Набожный сукин сын, — сказал Генри.

— Ладно, — сказал Зелински. — Так он был мрачным ублюдком и всё такое, но он мёртв пятьсот лет и не наш подозреваемый. Что вы нам говорите? Что у нас здесь?

— У вас восстание третьей панели, — сказал Диксон.

— Что, блядь, это значит? — спросил Генри.

Диксон постучал пальцем по нескольким изображениям на оттиске.

— Начнём со стрел, — сказал он. — Как видите, оружие выбора здесь — стрела. По словам учёных, стрела в работах Босха символизировала послание. Стрела, летящая от одного человека к другому, означала передачу сообщения. Так что есть это, и есть вот это.

Теперь Диксон сильно ткнул пальцем в конкретную точку на оттиске. Зелински и Генри наклонились над столом, чтобы рассмотреть крошечную деталь. В нижнем левом квадранте панели был изображён человек, которого демон-зверь с круглым синим щитом на спине прижимал к тому, что выглядело как плита гробницы. В щит был воткнут нож, пронзивший отрубленную руку. Пальцы руки были сложены так же, как у руки, прибитой к стене в варочной позади них.

— Так о чём мы говорим? — спросил Зелински. — Религиозные фанатики, апокалиптические психи, что? Кого именно мы ищем?

— Мы не знаем, — сказал Диксон после паузы. — Это наше третье такое место за пятнадцать месяцев. Общее — жертвы являются поставщиками человеческих страданий.

Он указал на дом.

— Здесь варят мет, — сказал он. — Отсюда начинается тропа к зависимости и страданиям. В марте мы нашли похожую сцену на складе в округе