Черный жемчуг - Захар Бюзил оглы Абрамов

бы проложил мостик и Марита едва сдерживала всплеск радости, надежды, желания говорить, говорить о Зауре. Но разве это так просто? И как часто бывает, самое сокровенное, самое важное вдруг находит выражение в нелепых, лаконичных словах…

— Еще кофе?

— Спасибо. Думаю, куда проще было раньше джигитам. Понравилась девушка, сел на коня, подстерег и увез. Украл… Разбирались уже потом… А сейчас? Все на уровне чуть ли не государственной проблемы.

Марита повеселела, лукаво блеснула синими глазами.

— Мне надо опасаться?

— Конечно. Лопнет вот мое терпение и я… возьму, да увезу вас. Использую, так сказать, служебное положение. Это предисловие. Теперь же, после кофе, давайте побродим по магазинам. Обожаю рижские магазины…

— Давайте, — оживилась она. — Здесь вы сможете купить кое-что для Аиды.

Эдуард кашлянул. Надо же, помнить то, о чем он сам уже забыл.

— С Аидой… все, Марита. Ничего из этого не вышло. И не будем вспоминать.

— Зачем же магазины?

— Это тайна! Впрочем, не буду интриговать старого, доброго друга. Вы, конечно, помните Пери-ханум? Так вот, эта милая женщина перед отъездом схватила меня за руку и спрашивает: «Ты едешь в Ригу?» Говорю: «Да». Смотрю, пакет мне сует. Развернул, а там куча денег. В Риге, говорит, живет моя невестка. Я знаю, что ей там нелегко. Много еще сказала, целых полчаса перечисляла то, что должна иметь невестка такой свекрови, как Пери-ханум. На тебя, говорит, вся надежда. А я что? Я обязан исполнить. Она мать. Понимаете?

— Эдуард, вы это сочинили.

— Ей-богу, истина. Ее слова…

— Но я не могу, не имею права… Мне стыдно. Прошу вас… Не надо.

— Я обязан. Я обещал.

— Эдуард, не настаивайте… Знаете, кажется, у Толстого по этому поводу очень хорошо сказано. Он писал, что несчастье человека в том, что он не может удовлетворить свои потребности. Но чем меньше у человека потребностей, тем меньше поводов быть несчастным.

— Марита, Толстой имел в виду не вас. Вы хотите, чтобы Заур меня пристрелил?

— Нет, не хочу. Но при чем тут Заур?

— Как же? Он стоял рядом с матерью и смотрел на меня несчастными глазами. Он же любит вас, любит, понимаете?

Эдуард ласково обнял ее за плечи. Она всхлипнула, уткнувшись носом ему в грудь, и вдруг горько расплакалась.

— Ну зачем ты? Разве это плохо? — сам того не замечая, он заговорил с ней на «ты».

— Нет, конечно… — она вытерла глаза. — Если бы знать заранее, что человека ждет. Разве изменишь то, что произошло? Я плачу от того, что снова надеюсь…

— Я рад. И перестань сырость разводить. Я ужасно боюсь, когда женщины плачут. Собирайся, пройдемся немного.

Эдуард с Маритой объехали весь город: побывали в старой Риге, на берегу Даугавы, на Рижском взморье, в магазинах и возвратились домой к вечеру усталые и довольные.

— Марита, — сказал Эдуард, когда они вошли в комнату, — я выйду в коридор. Ты переоденься и позови меня.

Марита чувствовала себя Золушкой, которой волшебник подарил хрустальные туфельки. В самом деле, Эдуард заставил ее купить сразу несколько платьев, плащ, жакет, туфли, словом, все, чего ей так недоставало. Десять минут шуршаний и топота острых каблучков за дверью, и вот перед ним элегантная, похорошевшая Марита.

— Ну и ну! — Эдуард восхищенно пожал ей руку. — Впору на бал.

— Спасибо тебе. Спасибо за все, за надежду, которую ты подарил мне. — Она порывисто поцеловала его в щеку и покраснела до корней волос.

Вечер они провели в ресторане «Рига», где решили отметить встречу. Марита боялась поднять голову. Ей казалось, что все только и смотрят на нее. Эдуард галантно передал ей меню, шепнув, «что хочешь… самое любимое». Но Марита рассеянно пожала плечами. За соседним столиком она заметила Стасика. Он смотрел на Мариту круглыми от удивления глазами. «Ну и пусть, — подумала Марита. — Не будет приставать».

— Отличный ресторан, — услышала она голос Эдуарда. — И, вообще, Рига великолепна.

— А ты представляешь, я в этом ресторане впервые.

— Представляю. Но ничего, мы наверстаем упущенное. Идет? Поможем ресторанам перевыполнить план…

На эстраде играл оркестр. Потом появился солист. Слова песни были Эдуарду непонятны. Но Марита тут же переводила их на русский язык:

Помолчим, потому что не найдено слов,

Помолчим, потому что вернулась любовь.

Только в милых глазах полыханье огня,

Только в музыке — радость поет для меня…

Пары поднялись из-за столиков, начались танцы.

— Ну что, Марита, помолчим? — спросил Эдуард.

Она кивнула ему с благодарной улыбкой.

— А может потанцуем?

— С удовольствием. Я когда-то говорила Зауру, что не люблю танцевать. Это неправда. Это потому, что знала — он не умеет…

Баку дали в двенадцать часов. Агавелов увлек в кабину Мариту. «Вот обрадуется Заур», — заранее торжествовал он.

— Алло! Кто говорит? Никольский? Привет, дружище! Майор Агавелов! Да-да, из Риги. Как дела? Где Заур Алекперович? Что-о? Махмудова?.. Когда? — Эдуард чуть не кричал и, казалось, руки его раздавят трубку. — Хорошо. Все ясно, — упавшим голосом заключил он и повесил трубку.

Они вышли на улицу и направились по бульвару Падомью. Марита поняла, что случилось неладное, но не решалась нарушить молчания. Потом все-таки не выдержала:

— Эдуард, так же нельзя…

Он остановился под деревом, стал шарить по карманам. Наконец нашел сигарету. Закурил.

— Заур ранен.

Марита вцепилась в его руку.

— Ранен выстрелом из пистолета. У-ух, гады! — Гнев душил Эдуарда. Марита бессильно прислонилась к стволу дерева.

— Господи, — только и промолвила она. — Не может быть… Нет, нет.

— Успокойся. Понимаешь, теперь не до отпуска. Надо лететь. Убит мой товарищ, ранен Заур.

— И я еду! И не смей отговаривать. Слышишь?

— Я не смею.

9. «СУЛТАН»

Отца своего Яшка не помнил. Работая заведующим складом в системе Азериттифака, он крупно проворовался. Тронутая жалобными письмами, мать Яшки раза два съездила в тюрьму с передачей. А потом его куда-то выслали, он больше не писал. Рос Яшка с матерью, вечно усталой и раздражительной. Жили не сытно, заработка матери хватало лишь на то, чтобы едва сводить концы с концами. С утра и до вечера: в доме говорили о деньгах. В редких случаях радостно, чаще горько, зло, завистливо. Это было единственным, что сближало брата и сестру — Яшку и Жанну.

В сороковом году мать умерла. Хозяйкой в доме стала Жанна. А что умела семнадцатилетняя девчонка? Пошла ученицей швеи на фабрику, там и встретила Николая Арзуманова. Поженились они за несколько дней до войны. Через год пришла ей «похоронка». Жанна ожесточилась от отчаяния. Жить в доме стало невозможно. Сначала Яшка просто не приходил ночевать домой,