Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев

Ольга, конечно, скрывала от соседей и даже от своих родственников возвращение сына, почти не общалась ни с кем и не впускала в дом посторонних. Генрих у нее в дальней комнатушке взаперти лежал и на глаза людям не показывался. Лишь мне одной Ольга поведала свою тайну. Я ей перед иконой Божьей Матери поклялась держать язык за зубами. Но все же не сдержала клятву свою, во время свидания с Сашей в следственном изоляторе рассказала ему о приезде Генки и его болезни. В первую нашу встречу Саша промолчал, задумался о чем-то просто. А когда я пришла к нему во второй раз, сказал мне потихоньку, что в сарае на дне погреба спрятаны деньги, шестьсот тысяч рублей, объяснил, как их найти, велел взять из них триста тысяч, остальные оставить, а взятые деньги передать одному человеку. Имени его он не назвал, сказал просто, что встречались с ним на рыбалке, несколько раз выпивали вместе. Саша назвал номер телефона, я его запомнила, а когда вышла из изолятора, записала на бумажке.

Вернувшись домой, я сделала все так, как велел Саша, отыскала деньги, взяла половину и позвонила по телефону. Мне ответил незнакомый мужчина, который велел после полудни оставить деньги за рекой, в овражке, под камнем, где растет куст ракиты.

Я так и сделала.

После этого Сашу перевели в тюремную больницу, а вскоре его и вовсе отпустили домой, взяв подписку о невыезде.

Я сначала ничего не знала о Сашиных планах, думала, все равно его судить будут и, может быть, опять посадят. Но он, оказывается, все заранее обдумал. Саша велел мне рассказать соседям, что он вернулся из тюрьмы тяжело больным, лежит в постели и что болезнь его неизлечима. Около двух недель он провел на койке, потом велел позвать Ольгу и на коленях умолять ее о том, чтобы она вместо него положила своего больного, в то время уже умирающего сына.

Только тут я все поняла. Знала, конечно, что совершаю тяжкий грех, настоящее преступление, но другого выхода не было. Генрих уже дышал на ладан, а Саше грозила тюрьма, и спасение было только в этом.

Ольга долго не соглашалась, плакала, просила меня и Сашу отказаться от этой греховодной затеи, и лишь после того как Генрих сам поддержал просьбу Саши, она дала свое благословение.

Ночью мы втроем перенесли Генриха в наш дом, и с этого времени я ухаживала за ним, как за своим больным сыном, а Ольга при удобном случае лишь навещала нас и плакала украдкой у постели умирающего Генриха. Вот так мы и жили в те дни…

Саша после той ночи сразу уехал и больше в поселке не появлялся. Пока Генрих был жив, нас один раз навестил следователь, но видя, что больной уже неузнаваем и доживает последние дни, не стал его больше тревожить, тем более что о неизлечимой болезни Саши он уже знал из имеющихся в деле документов.

Через несколько дней Генрих умер. Потом опять приходил следователь, были с ним еще какие-то люди, все они осмотрели умершего, показали его Ольге и другим соседям, чтобы те все подтвердили, потом составили акт и разрешили предать земле покойного.

Генриха мы похоронили, как положено, со всеми почестями. А на могильном камне повесили табличку с именем моего Саши.

Но Бог – он есть и все видит.

С одной стороны, конечно, все как будто бы завершилось с пользой и для меня, и для Ольги: я спасла от тюрьмы своего сына, а Ольга похоронила по-человечески своего. Ведь что ни говори, а он числился в бегах и тоже был обречен на тюремную жизнь, если бы остался жив и его поймали.

Но Ольга… Вся тяжесть нашего сговора, конечно, легла на нее, и не просто легла, а давила на ее плечи постоянно, не давая покоя ни днем ни ночью. Легко сказать, сын лежит в могиле под чужим именем, а сам словно и не жил на этой земле. Переживала она очень, часто заходила ко мне и просила сменить табличку на могиле. Кто, мол, обратит на это внимание, все уже давно забыли и про твоего, и про моего сына. Я долго возражала, а потом согласилась. Сменили мы табличку на могиле Генриха, и стал он тем, кем был в жизни. А Саша… вы говорите, что он людей каких-то убил и вас чуть не прикончил. Боже мой, неужели это правда? Саша, сыночек мой Са…

Она вдруг запнулась на полуслове.

– Саша… – еле слышно проговорила она, уставившись широко раскрытыми, удивленными глазами в противоположный угол комнаты, где находилась входная дверь.

Повернувшись, Гараев и Лутфуллин увидели там человека. Никто не заметил, как он вошел в избу. Он стоял у порога в старой, поношенной фуфайке, стоял, чуть опустив голову, насмешливо улыбаясь и сжигая сыщиков черными, горящими, как угли, глазами. Это был он, Ситников.

Сыщики разом вскочили с дивана. И в то же мгновение они почувствовали, как руки и ноги у них словно налились свинцом, перед глазами поплыл туман.

– Стоять! – приказал им Ситников твердым и требовательным голосом, направив в их сторону дуло находившегося у него в руке пистолета. – Стоять! Или я разбрызгаю вам мозги! – сказал он с той же жесткой требовательностью. – Ишь, умники выискались! Рыскали сначала по моим пятам, как голодные волки, съесть меня хотели, а теперь сидят здесь, как паны, и пудрят мозги запуганной насмерть старушке. Сейчас я отобью вам охоту…

– Саша, сыночек, здравствуй! – бросилась к нему Ситникова и, припав к его ногам, обхватила их руками. – Саша, миленький, не трогай их, не надо! Они ведь плохого мне не сделали! И слова-то плохого не сказали!

– Не знаешь ты их, мама! – продолжал с холодной ненавистью смотреть на сыщиков Ситников, сжимая в руке пистолет. – Они сами недолго думают, когда охотятся на нашего брата. Первый выстрел в воздух, а второй – тебе в башку. – Он отстранил мать в сторону и сделал шаг внутрь комнаты. – Ну-ка, встаньте на колени, менты проклятые! Пять лет я прятался от вас, словно и не жил в этим мире, забыв свое имя и свой род. Хочу посмотреть теперь, как вы будете ползать и трястись перед смертью! Здесь еще не хватает вашего приятеля. Художника. Но он уже получил свое. С астралом вздумал шутить, жалкий старикашка…

– Не надо, Сашенька, сыночек, не надо! – плача и снова обнимая ноги сына, запричитала Ситникова. – Побойся Бога! Ведь он все видит,