Презумпция виновности - Макс Ганин

квартиру невозможно, не были приняты судом во внимание и отведены по следующим соображениям. Нестыковки в деле несущественные и на суть доказательств обвинения не влияют, родители, как люди заинтересованные, не могут давать правдивых показаний, мобильный телефон специально был оставлен дома на время совершения преступления, а альпинисты не могут быть экспертами и давать такого рода заключения. В итоге 5 лет строгого режима и снова «семёрка».

– Как я потом выяснил, – рассказывал Иван, – этим начальником оперчасти был сынок Виктора Паукова – руководителя УВД ЦАО. Ему срочно надо было раскрыть громкое дело для продвижения по службе, а тут как раз я и подвернулся. Поэтому следствие и суд были скорыми. Я получил свой срок ни за что, а он орден и повышение за это же.

Вечерами после возвращения с работы трудовой люд усаживался на лавочки под елями, закуривал сигареты по одной на двоих, а то и троих и обсуждал последние новости. Причём, если в третьей колонии в основном говорили о внутренних делах и слухах зоны, то местные жители интересовались российскими и мировыми проблемами. У большинства отношение к власти в целом и к президенту Путину в частности было отрицательным. Коррупция на местах, несправедливость и жёсткость репрессивной системы, отсутствие перспектив после освобождения – всё это отторгало бывалых сидельцев от существующей государственной машины. Многие поговаривали об отъезде после выхода на свободу как минимум в другой регион, а то и за границу. В ЛИУ-7 много читали как классику, так и современные произведения, что было разительным отличием от колонии общего режима, где телевизор заменял всё. Книги Ходорковского и Сорокина, Акунина и Войновича были в большом почёте и редко залеживались на полках лагерной библиотеки. Часто обсуждаемым вопросом на таких вечерних посиделках была разработка закона о ссылках, как в царские времена. Основным аргументом за такое нововведение было создание новых рабочих мест в труднодоступных регионах России и улучшение демографической обстановки. По мнению участников полемики, от них, как от осуждённых, было бы гораздо больше толка и пользы в глухой тайге, на крайнем севере или в самых дальних поселениях при ограниченной свободе, как в ссылке, чем в лагерном заточении. Мечты о воле даже в максимально суженном виде витали в умах сроковых тяжеловесов, как мотыльки вокруг горящей лампочки в темноте.

Конец апреля и начало мая на Тамбовщине выдались холодными в 2016 году. В бараках уже давно отключили отопление для экономии государственных средств, поэтому спать приходилось в термобелье, полностью накрываясь с головой одеялом. Появились чихающие и кашляющие по ночам. Для поднятия уровня иммунитета зэки активно пили чай с мёдом и имбирём, по крайней мере, те, кто мог себе это позволить, а бедолаги заваривали хвою и какие-то ещё травки из собственных запасов.

4-го мая Грише вернули его закрытое письмо в местный суд с ходатайством об условно-досрочном освобождении, которое он отправлял ещё с карантина 13-го апреля, из-за отсутствия марок на конверте. В ИК-3 межведомственная почта отправлялась бесплатно, а на «семёрке» требовали почтовые марки на 45 рублей. Пришлось обменять у дневального на пачку сигарет и отправить конверт снова. Из-за этого потерял почти месяц свободы, как думал тогда Григорий.

Ушастый держал слово и регулярно давал Грише возможность звонить по сотовому и пользоваться интернетом. Он даже разрешил оставить этот номер Серёже Переверзеву, который продолжал с удовольствием общаться с Григорием из «трёшки». Он рассказал, что ни Константиныча, ни Яковлева («Матрёшку») суд не отпустил по УДО и 80-ой, что у «Моти» (Матвея Жмурина) дела совсем плохи – его крепят ещё сильнее, из ШИЗО практически не вылезает, спит на «пальме» (втором ярусе кровати) и подумывает об отъезде на «семёрку». Естественно, Тополев практически ежедневно созванивался с родными и Ларисой. Наталья и Богдан в первых числах перевели на карту Чувилёвой очередной транш за май, и теперь она могла приехать к нему на краткосрочное свидание не с пустыми руками. Подходил срок выплаты основной суммы за комфортное проживание, и Гриша решился на разговор с Наташей.

– Натуля! – начал он после обыденных фраз: «как дела?» и «что нового?». – Спасибо огромное за 13 тысяч. Всё получил и снова не останусь голодным. Спасибо!

– Не за что, Гришенька, – ласково ответила тётя. – Мы с Бадиком делаем всё, что делала бы для тебя твоя покойная мама. Ты для нас наследство после неё, и мы, как можем, тебе помогаем.

– Я это очень ценю и благодарен вам. И как часть вашего наследства хочу обратиться за помощью…

– У меня денег нет! – прервала его Наталья, практически взвизгнув в трубку. – Ты знаешь, у меня все деньги в деле и вытащить я их не могу!

– Ну на нет и суда нет! – стараясь быть весёлым и задорным, ответил Гриша и быстро распрощался.

Пришлось переходить к плану «Б» и просить деньги у Ларисы. Он позвонил ей и рассказал всё, как есть, без придумки и нагнетания паники.

– В общем, для того чтобы дальше нормально сидеть и иметь возможность досрочного освобождения, мне нужно найти еще 90 тысяч рублей, – заключил Григорий. – У родных я просил, но мне отказали, так что давай вместе думать, где их брать.

– Я прекрасно понимаю твоё состояние, – взволнованно отреагировала на услышанное Чувилёва. – Ты уже согласился, слово своё дал, и поэтому обратной дороги у тебя уже нет. Если мы не заплатим, то будет очень плохо. Правильно я понимаю?!

– Ну, ты же умница у меня, – поддержал её Гриша, услышав испуг в её голосе. – Всё понимаешь в тюремной специфике.

– Конечно! Зря я что ли 3 года в колонии общего режима в Туле отработала на заре своей служебной карьеры.

– Ты взять в долг у кого-нибудь из знакомых можешь? – продолжил тему денег Гриша. – Хотя бы на пару месяцев! Я уверен, что смогу уболтать родственников, и мы всё вернём.

– Не смогу, – недолго подумав, ответила Лариса. – У меня точно таких денег нет, кредиты мне не дают из-за ипотеки непогашенной, да и знакомых у меня таких нет, чтобы такую большую сумму сразу выложить.

– Слушай! – вдруг осенило Тополева. – Позвони, пожалуйста, Алладину и попроси у него. У него точно есть, и он мне точно даст. Я в этом уверен. Мне неудобно отсюда на такие темы с ним говорить, поэтому, пожалуйста, поговори с ним ты.

– Хорошо! – согласилась Лариса и даже как-то немного успокоилась. – Сегодня же поговорю.

5-го мая Валентин вывел Тополева на «промку» в ПТУ. Гриша по научению своего нового знакомого и завхоза профтехучилища при ЛИУ-7 написал заявление о приёме и был зачислен на курс швейного мастерства. Валя провернул эту операцию так ювелирно быстро и тайно, что никто даже не успел сообразить, что произошло: ни «Ушастый», ни оперативники. Когда приказ на зачисление был подписан начальником колонии, рыпаться им было уже бесполезно и оставалось только наблюдать и издали контролировать. Выход на учёбу давал Григорию многое. Во-первых, он получил возможность выходить в промышленную часть зоны, во-вторых, это сильно увеличило его круг общения и, соответственно, получение новой информации и альтернативной активистам 1-го отряда точки зрения на происходящие в лагере. И, в-третьих, намного ускорило ход времени, а то он уже начал грустить от безделья и тоски. Вместе с Валентином они уходили из отряда в 8 утра, в 9 начинались занятия и в 12 Гриша уже возвращался обратно в барак и шёл вместе со всеми на обед. Конечно, Валя устроил подробную экскурсию по цехам «промки» Григорию и познакомил с большинством «бугров». Эти знакомства позволили договориться о пошиве новых удобных ботинок и арестантской робы из натурального хлопка.

Дело в том, что положняковая одежда, выдаваемая в лагере, сделана из голимой синтетики и частенько не совпадает с размером хозяина. Штаны с дешёвыми пуговицами на ремне и гульфике, которые через месяц ношения раскрашиваются в песок или вовсе отваливаются, застёгиваются с трудом и становятся основным задерживающим фактором при одевании. К форменной куртке тоже были нарекания по тем же пуговицам и неудобно расположенным карманам. Апогеем всего были тюремные берцы крайне низкого качества, которые разваливались на несколько частей практически после 3 месяцев ношения. Именно поэтому те, кто мог, заказывали себе пошив одежды на «швейке», а обувь – у местного скорняка. Продукция получалась высшего качества и за очень небольшие деньги. Так, пара обуви стоила от 1300 до 2,5 тысяч рублей в зависимости от того, летняя или зимняя, натуральная кожа или