Большая махинация - Балдуин Гроллер

Дагоберт был своим человеком в доме Грумбахов, и, когда они в очередной раз собрались втроем за обедом, глава семейства изложил ему суть дела, упомянув пока лишь о письмах, адресованных лично ему.

– Так вот в чем дело, госпожа Виолет! – воскликнул Дагоберт, обращаясь к хозяйке. – Знаете, милостивая государыня, я уже начал всерьез сердиться на вас! У вас неприятности, а вы скрываете их от меня и не говорите ни полслова. Разве так можно?

– Кто говорит обо мне?

– Мы говорим только о вас. Ваш супруг – мужчина, а мужчине легче отмахнуться от подобных глупостей. Но я плохо разбирался бы в психологии этих анонимных бестий, если бы предположил, что они ограничатся лишь тем, чтобы досаждать ему, когда есть такая прекрасная возможность помучить еще и супругу. Это ведь куда эффективнее и надежней.

– Ах, Дагоберт, от вас действительно ничего не скроешь! – отвечала Виолет. – Что ж, признаюсь: меня терзают эти ужасные письма, они доводят меня до отчаяния.

– После рассказа вашего супруга мне теперь нетрудно понять причину вашей озабоченности. Я заметил, что появилось что-то гнетущее вас, но, поскольку вы упорно молчали, не смел спрашивать. Покажете мне письма?

– Ни за что на свете!

– Понимаю, они слишком непристойны, но, в конце концов, я должен с ними ознакомиться, если мы хотим попытаться найти виновника… или виновницу.

– Виновницу? Такое не может написать ни одна женщина!

– Будем осторожны с поспешными выводами! Вы знаете мои взгляды, госпожа Виолет. Во всем добром и великом я ставлю женщину выше мужчины, но во всем дурном, или, скажем лучше, во всякой подлости, я тоже допускаю ее превосходство. Отдайте мне письма. Все, что у вас есть. Грумбах свои выбросил. Это был необдуманный и достойный сожаления поступок. Чем больше улик, тем больше надежды обнаружить след.

Виолет принесла письма – целую пачку, штук шестьдесят или восемьдесят.

– Но вы ведь не будете читать их при мне, – всполошилась она, – я сгорю со стыда.

– Я изучу их дома, – успокоил ее Дагоберт. – А здесь рассмотрим пока лишь их внешние особенности. Все письма совершенно одинаковы. Бледно-зеленая бумага оттенка резеды, но все это лишь тщетные потуги на элегантность – жалкая пародия на солидную голландскую бумагу ручной выделки[16]. Увы!

– Почему – «увы», Дагоберт?

– Потому что я уже тайно питал кое-какие надежды. У меня был случай с подобными письмами. Но тот аноним был по-детски наивен. Настоящий случай кажется мне гораздо сложнее.

– Что это был за случай? Вы должны рассказать, Дагоберт!

– Всенепременно, милостивая государыня, но пока нам не следует отвлекаться от нашего дела. Все указывает на то, что отправитель или отправительница действует с большой осторожностью. Почерк не позволяет определить пол. Я могу это утверждать, ибо весьма преуспел в том, чего можно добиться посредством графологии.

Дагоберт долго изучал листки при помощи карманной лупы, затем глубоко задумался. Погруженный в себя, он крутил вихор на голове так, что тот встал торчком, как у клоуна.

– В почерке так перемешано мужское и женское, что можно с ума сойти, – пробормотал он. – Это либо очень мужеподобная особа женского пола, либо женоподобный мужчина. У вас совсем нет предположений, кто бы это мог быть, госпожа Виолет?

– Ни малейшего представления!

– На графологию здесь особенно рассчитывать не приходится. При намеренно измененном почерке – а здесь он явно изменен – эта наука бессильна. Мы можем лишь предположить, что человек, писавший это, обычно пишет с наклоном. Вот и все. Из-за вертикального положения букв характер написания полностью изменен, и большой вопрос, даст ли дальнейшее изучение достаточно сведений, чтобы восстановить исходную манеру письма.

– Значит, у вас нет надежды разоблачить негодяя, Дагоберт?

– Дело меня заинтересовало, и я приложу все усилия. Прежде всего, нужно как следует изучить материал. Вполне возможно, что содержание писем, их стиль, отдельные выражения, орфография автора дадут нам какие-то зацепки. Заранее ничего нельзя сказать. Как осторожно велась эта работа, видно по почтовым штемпелям. Вот, смотрите, почти на каждом письме они разные. Здесь 66-е отделение, здесь 125-е, здесь 13-е, 47-е, 59-е… Письма опускали в ящик во время долгих прогулок или поездок. Так что следить за определенным почтовым отделением или ящиком бесполезно.

– Значит, у вас действительно нет надежды?

– Я сказал, что приложу все усилия, а значит, надежда есть.

– Это звучит довольно обнадеживающе, Дагоберт.

– Всегда надо верить в себя!

– Вы сказали, что у вас уже был похожий случай. Можете об этом рассказать?

Виолет, естественно, не терпелось узнать подробности.

– Дело было, как я уже упоминал, очень простым, но доставило мне немало удовольствия. Однажды ко мне явился адъютант эрцгерцога Оттмара и пригласил меня в его дворец. Я немедленно последовал за ним и во время приватной аудиенции с эрцгерцогом услышал весьма лестное для себя признание, что слухи о моих похождениях в качестве детектива-любителя распространились достаточно широко. С учетом этого факта у эрцгерцога имелось ко мне поручение, точнее просьба. Разумеется, я немедленно выразил готовность быть полезным и заметил, что его императорскому высочеству достаточно лишь приказать.

Ситуация выглядела очень похожей на вашу. Речь шла об анонимных письмах, и там тоже их адресатом оказался не только хозяин дома, но и его августейшая супруга. Эрцгерцог сказал, что ему крайне важно выявить автора, но обращаться в полицию он не желает. Обо мне же он наслышан и полностью доверяет. Ну что ж. Я попросил письма. И был поражен – оказалось, что их сотни! Я забрал всю пачку с собой.

– Они тоже были такими непристойными? – с волнением спросила Виолет.

– О, милостивая государыня, что бы вам ни писали, невозможно, чтобы гнусность и подлость, собранные в тех письмах, были превзойдены или даже просто повторены.

– И вы раскрыли этого негодяя?!

– Мне повезло. Дело было раскрыто за двадцать четыре часа.

– Расскажите, Дагоберт!

– В первую очередь я, естественно, задал вопрос, есть ли у их высочеств какие-либо подозрения или зацепки. Ответ был отрицательным. Я отнес письма домой, внимательно прочитал и затем размышлял добрых два часа, но так и не склонился к сколько-нибудь правдоподобной версии. Просветление пришло ночью, буквально во сне. Я лег в постель и после долгих безуспешных попыток уснуть, наконец, погрузился в дрему. Впрочем, вскоре я вздрогнул и проснулся. И тут внезапно у меня появилась идея, на которой можно было выстроить дальнейшее расследование. Письма лежали на моем ночном столике. От них исходил тонкий аромат Chypre, благороднейшего парфюма[17]. Я зажег свет и снова взялся за письма. Мне стало ясно, что все мое тщательное изучение почерка и содержания писем оказалось совершенно бесполезным. Требовалось сосредоточиться на внешних деталях. При всей низости содержания