Большая махинация - Балдуин Гроллер

«Прежде всего, графиня, избавьте нас от присутствия этого малого. Ему не следует слышать то, что мы с вами будем обсуждать».

Она тут же отослала слугу одним лишь взглядом.

«А теперь, графиня, позвольте представиться. Меня зовут Дагоберт Тростлер, я, что вас, возможно, успокоит, не официальное лицо, но уполномочен их высочествами положить конец всей этой мерзкой истории. Пусть это будет последнее письмо, подобное тем, что вы написали».

Она молча кивнула. Посмотрев на эту совершенно раздавленную произошедшим особу, я проникся к ней жалостью. Что вы хотите? У каждого есть свои слабости, а перед женской красотой я никогда не мог устоять. Да, она была настоящей преступницей, но такой очаровательной.

«Мы не можем оставаться здесь, – продолжал я. – Вы позволите мне сесть в ваш экипаж или предпочтете прогуляться со мной, а ваши слуги пусть следуют за нами?»

Она выбрала второй вариант, и мы пошли рядом, коротая время за приятной беседой.

«Как вы намерены поступить, господин Тростлер?» – спросила она.

«Долг обязывает меня. Я обо всем доложу своим высокопоставленным заказчикам».

«Вы назовете мое имя?»

«Это мой долг!»

«Тем самым вы подпишете мне смертный приговор».

«Вас ожидает лишь общественное осуждение – и наверняка справедливое».

«Не только общественное. Если вы это сделаете, то сегодняшний день станет для меня последним».

Я посмотрел на нее. Это не было пустой фразой. В ее глазах горела непоколебимая решимость.

Знаете, госпожа Виолет, в конце концов, я не бесчувственный чурбан. Да, эта женщина занималась подлым и мерзким делом. Это воплощение идеальной неземной красоты день за днем писало слова, которые заставили бы покраснеть даже драгунского вахмистра[18], но иметь на своей совести самоубийство я не желал!

– Вы же не отпустили ее безнаказанной, господин Дагоберт? – воскликнула госпожа Виолет с едва скрываемым негодованием.

– Нет, наказание должно было воспоследовать. Я только сомневался, должно ли оно быть сопряжено с лишением человека жизни. В моей памяти сохранились некоторые сведения о семействе графов Лейс. Отец молодой дамы был алкоголиком и умер от белой горячки, брат страдал эпилепсией. Несомненно, здесь имела место наследственная предрасположенность, которая объясняла эту извращенную склонность молодой женщины к написанию всякого рода непристойностей.

– Наследственная предрасположенность! – с досадой воскликнула Виолет. – Это обычная отговорка. Скажите честно, Дагоберт, вы просто искали смягчающие обстоятельства!

– Не смягчающие обстоятельства, а психологическое объяснение тому, что кажется полной нелепостью. Если вкратце, то после долгих разговоров я так и не дал твердого обещания сохранить все в тайне, но согласился попытаться не разглашать ее имя, если это будет хоть как-то возможно. Тогда она достала из своего reticule[19] изящную золотую коробочку, открыла ее и показала содержимое. Там были крупные кристаллы цианистого калия. Я знаю, как выглядит это вещество. Этого запаса хватило бы, чтобы истребить жильцов целого доходного дома до последнего человека. Без всякого пафоса, но совершенно твердо она заявила, что покончит с собой в тот же день, как только я публично назову ее имя. Я взял у нее коробочку, якобы чтобы полюбоваться изумительно тонкой работой. Это был шедевр барочного ювелирного искусства. Конечно, я не вернул яд владелице. Я заключил с ней своеобразный договор. Я непременно навещу ее сегодня же и тогда верну коробочку вместе с содержимым. Взамен она обещает до тех пор не совершать никаких опрометчивых поступков и окончательно отказаться от идеи самоубийства, если мне удастся уладить все дело, не раскрывая ее имени.

– Вы не пообещали ей еще и какую-нибудь награду за прекрасно выполненную работу? – довольно раздраженно спросила Виолет.

– Напротив, я не отменил ее наказание. Наш договор был предельно ясным. Я люблю четкость во всех формулировках. Если бы мне не удалось сохранить ее имя в тайне – тогда vogue la galère[20], она была бы свободна в своих поступках. Но если бы я смог оказать ей эту услугу, то она согласилась бы понести то наказание, которое я ей назначил.

– Какое наказание? – поинтересовалась госпожа Виолет.

– Думаю, достаточно суровое. Торжественное обещание никогда больше не совершать подобного, конечно, не вполне может считаться наказанием – это было само собой разумеющимся условием. Еще я потребовал от нее либо провести два года в монастыре, либо согласиться на пятилетнее изгнание из Вены, которое должно было начаться немедленно! Она выбрала второй вариант. Мы расстались вполне дружелюбно, shake hands[21].

Затем я отправился в эрцгерцогский дворец и был немедленно принят, хотя их высочества как раз завтракали, а мой костюм не вполне соответствовал этикету.

Эрцгерцогская чета пребывала в одиночестве. По знаку хозяйки для меня тут же поставили дополнительный прибор, и я рьяно присоединился к трапезе – мое расследование пробудило во мне аппетит.

Пока слуги сновали туда и сюда, дело, приведшее меня в этот дом, даже не упоминалось. Только когда приборы были убраны и мы остались одни, его императорское высочество заговорил о нашем деле.

«Ну, дорогой господин Дагоберт, – начал эрцгерцог с улыбкой (обратите внимание, милостивая госпожа, он сказал „Дагоберт“, вероятно, зная, что друзья обращаются ко мне именно так. Этим он хотел выразить свое благоволение), – вы, без сомнения, явились, чтобы запросить дополнительные сведения. К сожалению, мы не можем вам в этом помочь».

«Я пришел в первую очередь в качестве почтальона», – ответил я, доставая из кармана перехваченное письмо и почтительно вручая его эрцгерцогине, которой оно и было адресовано.

Легко представить, что выражение ее лица при этом не отличалось благосклонностью. Подобных писем она уже получила более чем достаточно.

«Осмелюсь обратить внимание вашего императорского высочества на один факт, – продолжал я. – На письме нет почтового штемпеля!»

Первым сообразил эрцгерцог.

«Но тогда… господин Дагоберт… Значит, вы уже знаете преступника? Я правильно понял?!»

«Это значит, ваше императорское высочество, что я докопался до грязного источника и запечатал его. Это последнее письмо, и больше не последует ни одного. Даже это не было отправлено по почте. Я ручаюсь, что продолжения не будет».

«Большое спасибо, господин Дагоберт!»

Эрцгерцогиня тоже была крайне взволнована и благодарна.

«Кто же отправитель?»

«Дама».

«Дама? Невероятно!»

«Так и есть, ваше высочество, – дама из общества».

Их высочествам потребовалось время, чтобы осознать это в полной мере. Затем они, конечно, стали настойчиво выспрашивать имя.

Я сначала изложил подробности моего расследования, насколько это было уместно и допустимо в данном случае, и мне щедро расточали похвалы. Можно, конечно, сказать, что я не свободен от тщеславия, но просто я не из тех людей, кто прячет свет под спудом[22].

«Что касается имени, – закончил я свой доклад, – я хотел бы предоставить решение о том, называть ли его или нет, мудрости и милости ваших императорских высочеств».