Большая махинация - Балдуин Гроллер

Эрцгерцог нахмурился.

«Здесь действительно нет повода для особого милосердия!»

– Я тоже так думаю! – перебила рассказчика Виолет. Она, имея на это все основания, оказалась беспощадна к трусливым авторам анонимных писем.

– «Тем не менее прошу о снисхождении», – продолжал я.

Далее мною были изложены все доводы. Я был убежден, что угроза самоубийства не была пустой фразой. В подтверждение своих слов я показал золотую коробочку с цианидом и добавил, что обещал вернуть ее сегодня же.

«Вы не должны этого делать, господин Дагоберт!» – воскликнул эрцгерцог.

«Я обещал, ваше императорское высочество. И потом, если уж решение о самоубийстве этой женщиной будет принято, то она сможет обойтись и без этой коробочки. Я назову имя, если ваши высочества настаивают, но прежде я хочу обратить ваше внимание на один момент. Ваши высочества желали, чтобы дело было улажено тихо и незаметно. В случае самоубийства нельзя быть уверенным, что не останется предсмертной записки, которая может привести к скандальным и неприятным последствиям. С вашего позволения, я назначил преступнице наказание в виде пятилетнего изгнания из Вены».

Эрцгерцог сразу согласился. Такая его покладистость несколько удивила меня.

«Впрочем, – поправился он, взглянув на супругу, – думаю, нам следует предоставить решение эрцгерцогине».

Та задумчиво разглядывала смертельный яд в коробочке. Затем подняла на меня глаза и сказала: «Не считаю себя вправе выносить смертный приговор».

Затем она вернула мне коробочку, еще раз тепло поблагодарила и подала руку для поцелуя. Когда эрцгерцогиня встала, эрцгерцог тихонько тронул меня за плечо. Я понял это как знак, что мне следует остаться для приватного разговора, и не ошибся.

«Еще минутку, господин Дагоберт, – сказал он, когда супруга вышла. – Хочу вам кое-что сказать. Я знаю преступницу. Дело в том, что я мельком заметил то, что ускользнуло от вашего внимания и от внимания моей супруги. В замысловатом орнаменте на крышке коробочки выгравировано крошечное изображение герба, который мне знаком».

Я проверил и устыдился. Я действительно упустил это из виду!

«И все же вы оказались гораздо проницательнее меня, господин Дагоберт. Вообще-то, это очень печальная история. Когда-то я любил эту даму, и она отвечала мне взаимностью. Однако ее любовь со временем превратилась в свою уродливую противоположность. Будет лучше, если у этой дамы будет несколько лет для размышлений о своих постыдных поступках. Она сможет провести эти годы в своих замках или, если угодно, в Лондоне или Париже».

Такова, госпожа Виолет, история моего первого дела, связанного с анонимными письмами.

– Но вы же снова виделись с графиней, Дагоберт?

– Конечно, в тот же день, как и обещал.

– И что же?

– Она была готова к любому исходу дела. Я видел, что она раскаялась и готова принять наказание.

– Прекрасное наказание – в замках или в Париже!

– Все же это стало для нее самым настоящим наказанием, милостивая государыня, наказанием, которое дало время для размышлений и исправления, а возможно, для полного перерождения, тогда как…

– Вы не были бы настолько гуманны, дорогой друг, если бы она была менее хороша собой!

– Вполне возможно. Я бы не стал утверждать обратное, – ответил Дагоберт, снова теребя свой вихор. – Во всяком случае, я, что тогда, что сейчас, полностью доволен исходом этого дела. Графиня просила меня оставить себе эту коробочку на память о ней и как залог ее исправления. Теперь я иногда вспоминаю о ней, а она питает ко мне искреннюю благодарность. Я сохранил эту драгоценность и включил ее в свою коллекцию.

– Меня только удивляет, Дагоберт, что я в жизни никогда не слышала о графском роде Лейс!

– Неужели вы, милостивая государыня, всерьез предполагали, что я раскрою кому-либо настоящее имя этой дамы? То имя, что я вам назвал, разумеется, вымышленное.

– Эта особа жива?

– Она жива и до сих пор не нарушила свое слово. Маловероятно, что она когда-либо вернется к прежнему. Ныне она жена английского пэра и, говорят, занимает видное положение в обществе.

– Меня больше занимает, – вмешался до сих пор молчавший Андреас Грумбах, – как образованная, высокородная молодая дама могла дойти до столь ужасного и позорного поведения?

– Вот мы и вернулись к исходной точке, – ответил Дагоберт. – Я рассказал всю эту историю лишь для того, чтобы показать, как опасно бывает придерживаться предвзятого мнения. «Так не пишет ни одна женщина!» – категорически настаивала госпожа Виолет, не допуская никаких возражений. Я же показал, что дама, или, скорее, хрупкая девушка, может писать еще хуже. Конечно, это не означает, что письма обязательно написаны женской рукой, я лишь призываю к осторожности и предостерегаю от поспешных выводов.

– Теперь я понимаю, – воскликнула госпожа Виолет, – почему вы так сокрушались о жалкой претензии на элегантность автора этих писем, Дагоберт!

– Совершенно справедливо, сударыня, как видите. Да, не всегда все бывает так просто! На подобной бумаге в Вене пишут десятки, если не сотни тысяч людей. Я не смогу обойти все бумажные лавки.

– Но вы все же постараетесь что-то выяснить, Дагоберт?

– Разумеется, сударыня, я приложу все усилия.

– Вы обещаете?

– Обещаю.

Дагоберт забрал все имеющиеся письма с собой и строго наказал Грумбаху не выбрасывать в корзину те послания, которые еще, несомненно, будут доставлены. Он особо подчеркнул, что Грумбах может не читать их, а госпожа Виолет продемонстрирует присущую ей мудрость, если последует примеру своего супруга. Все материалы должны попасть в его, Дагоберта, руки, и их должно быть максимальное количество. Этот случай был явно сложнее того, о котором он упоминал ранее, и теперь требовалось с величайшей тщательностью искать зацепки. Для этого нужно изучить каждое письмо до мельчайших подробностей. Ни одна деталь не должна остаться без внимания.

Вскоре Виолет стала проявлять нетерпение. Она была бы рада узнать разгадку уже на следующий день, однако Дагоберт лишь призывал к спокойствию и не давал никаких обещаний. Он не мог гарантировать, что вообще сможет приподнять завесу над этой тайной, но знал, что в любом случае на расследование уйдут недели, если не месяцы. В конце концов он и вовсе запретил Виолет начинать разговоры на эту тему, пообещав, что сам сообщит, если что-то появится, а до тех пор любые разговоры бессмысленны и ни к чему не приведут. Госпожа Грумбах вынуждена была подчиниться. Она больше не задавала вопросов, хотя это давалось ей явно нелегко. Будучи крайне любопытной особой, она хоть и соблюдала договоренность, но то и дело бросала на Дагоберта взгляды, полные ожидания. Особенно это любопытство проявлялось, когда друзья собирались, по обыкновению, после ужина в курительной комнате – Виолет на своем любимом месте у мраморного камина, Дагоберт напротив, а Грумбах в удобном кресле ближе к центру комнаты.