Хуже, чем развод - Лиза Гамаус

ГЛАВА 13. Можно сойти с ума

ГЛАВА 13. Можно сойти с ума

После ужина в номере умываюсь, чищу зубы, мажу лицо кремом и ложусь спать. Тревожно. Ловлю себя на мысли, что у меня пропал весь существовавший ещё до недавнего времени хоть какой-то романтизм по отношению к Мирону. Он больше не видится мне мужчиной, с которым я хотела бы жить свою жизнь под одной крышей.

Почему я должна его прощать и принимать его мерзкие поступки, да даже и осуждая? Потому что он мой муж? Я не хочу мириться с его изменами, а ещё и иметь что-то общее с мафией, с чёрными доходами, да ещё и с непонятными фразами, типа, Линда знала, куда идут деньги в свете международной обстановки. Приехали! Ещё немного, и меня втянут в такие дебри на правах жены и сотрудницы компании, что можно будет попасть чуть ли не в Лефортовский замок с красивой высокой оградой. Это меня-то, которой не надо лишний раз напоминать новейшую историю. Я всегда останусь со своим народом, потому что я и есть народ. У меня нет иллюзий, что деньги делают тебя элитой. Деньги – это мусор, когда речь заходит не о покупке двадцати домов и самолётов, а совсем о другом уровне, где работают другие ключи. А недвижимость и офшоры – уровень игрушек. Не нравится мне всё это.

Завтра же свяжусь с адвокатом.

Включаю в телефоне матрицу Гаряева и постепенно под успокаивающие волновые звуки улетаю в сон.

Меня будит телефонный звонок. Успеваю посмотреть, который час: четыре утра без пяти минут.

– Вика! – голос Артёма опять нервный и хриплый. – Алиса выпрыгнула из окна и разбилась насмерть. Можно сойти с ума… – он говорит что-то ещё, но я не слышу. Они пошли ещё на одну жертву, бедная Аля! Внутри у меня всё холодеет, у меня нет дневника Светланы, у меня выбили из рук спасительное оружие. – Вика! – слышу я опять голос Артёма, – можно я приеду?

– Да, конечно! Жду, – я отключаюсь и чувствую, как дрожу всем телом, меня колотит, как в малярийной лихорадке.

Он приезжает через минут сорок, бледный, небритый, в свитере, из-под которого торчит футболка, с красными глазами, но не от слёз – от бессонницы и дикого напряжения. Я впускаю его, не говоря ни слова, и мы стоим посреди номера, словно выброшенных штормом на берег два утопленника.

– Я не убивал её,, – выдыхает он первым. – Клянусь чем угодно. Я… я сам в шоке. У меня нет слов.

– Мирон считает иначе, – говорю я тихо, наблюдая за его реакцией. – Он сказал мне, что ты – их человек. Что ты мог знать про какой-то «запас» Линды. И что, возможно, это ты навёл на Алису.

Артём замирает, а потом медленно, с какой-то страшной усталостью, проводит руками по лицу. Я знаю этот его жест: ото лба к подбородку правой ладонью.

– Конечно. Конечно, он так сказал. Он всегда хотел быть самым умным, самым главным. А я был… что? Полезный помощник. Тень. Он играл в свою большую игру и водил меня за нос точно так же, как и тебя. Только моя роль была быть его преданным псом. И я был. Я верил в компанию. Я старался. До последнего времени.

Он говорит с такой горькой искренностью, что я не могу не верить. Я вспоминаю, как Мирон, бывало, с раздражением отзывался о «талантливом Артёме», как ревниво следил за нашими рабочими обсуждениями, не в состоянии вставить слово. Это была правда. Старая, мелкая, человеческая правда зависти.

– И «Гнездо»? – спрашиваю я. – Ты знал?

– Знать? Я подозревал! – разводит он руками. – Я видел странные проводки, слышал обрывки его разговоров с Линдой. Но когда я спрашивал, он отмахивался. Говорил: «Не твоего ума дело, просто выполняй». А потом начались угрозы. Сначала анонимные звонки. Потом намёки от него самого. Что если я хочу остаться здоровым и чтобы с моими родителями всё было хорошо, мне стоит быть послушнее. Я думал, он просто запугивает, чтобы я не лез. А это было «Гнездо». Через него.

Я киваю. Это сходится. Игра Мирона была в том, чтобы казаться главным.

– Я вчера была у Алисы, – признаюсь я. – Она сказала мне о дневнике Светланы. Что он у неё, и она никому его не отдаст. Она была в ужасе. И она не отдала его мне. Боялась кого-то, кого Светлана называла «Хранитель молчания».

Артём делает глотательное движение.

– И где теперь этот дневник?

– Не знаю. Может, она его спрятала. Может, уничтожила. А может… – я смотрю на него, – может, его у неё забрали. Или требовали отдать. И она предпочла выпрыгнуть, лишь бы не отдавать. Она выпрыгнула из своей квартиры?

– С пятого этажа, да. Полиция уже там, всё опечатали. Я приехал. Они нашли мой телефон. Ушаков ведёт дело. Тот же. – Он молчит, потом добавляет тихо: – Вика, они нас выследят.

Мы стоим в тишине, и эта тишина давит. У нас нет оружия. Только подозрения, страх и трупы за спиной.

– Надо сосредоточиться и подумать, что нам делать, хватит страдать и хлюпать носом, – Артём выпрямляется, и его слабость и отчаяние, с которыми он ко мне приехал, постепенно исчезают, он осознаёт, что мы в ловушке. И такой он мне нравится намного больше.

– Нам? – переспрашиваю я.

– Да. Нам. Или ты всё ещё считаешь, что я убийца? Они убьют нас поодиночке, как мух.

Он прав. Одиночество в этой войне – смертный приговор. Мирон предаст, Ковров ведёт свою игру, полиция куплена. Остался только он – скомпрометированный, но… настоящий. Как и я.

– Хорошо, – говорю я. – Союзники. Но с одним условием. Никаких тайн друг от друга. Всё, что узнаём – сразу обсуждаем и не делаем необдуманных шагов. Договорились?

В его глазах вспыхивает слабая, но искра – не надежды, а решимости.

– Договорились, – он протягивает руку. Я жму её. Его ладонь холодная и влажная, но зато я чувствую твёрдую хватку.

– Первое, что надо сделать, – произносит Артём, – это понять, где дневник. Если его не нашли в квартире Алисы, значит, он где-то есть. Она что-то предприняла. И второе… нам нужно поговорить с Мироном. Но не так,