Хуже, чем развод - Лиза Гамаус

Ковров подталкивает конверт ко мне. Моя рука сама тянется и берёт его. Она не дрожит. Она странно тяжёлая и неживая, как у куклы или экзоскелета. Это моя рука? Это вообще моё тело? Линда была на пятом месяце… Всего несколько слов… После Петеньки я не могла больше забеременеть. Я думала о том, что… нет. Хватит!

ГЛАВА 15. Таран

ГЛАВА 15. Таран

Я медленно, будто разминируя бомбу, вынимаю из конверта несколько листов. Юридический бланк, печати, подписи экспертов. Сухие колонки цифр, графики генетических маркеров. И итоговый вывод, напечатанный жирным шрифтом: «Мужчина (образец №…), является биологическим отцом плода (образец №…), с вероятностью 99,998%».

В ушах звенит тишина, заглушая шум кафе. Я в замедленной съёмке. Вижу буквы, но мозг отказывается складывать их в осмысленную, чудовищную картину. Мирон. Отец. Ребёнок Линды. Та самая «любовь», в которую он предлагал не верить. Ложь, возведённая в абсолют. Когда это случается с тобой, а не в кино или с другими, реакция может быть любой. У меня она жуткая, мне невыносимо плохо. Ковров не может этого не видеть.

– Зачем? – хриплю я, поднимая на Коврова глаза. – Зачем вам это? Почему не к Мирону? Он бы заплатил больше, чтобы это похоронить.

Ковров ждёт. Не отвечает. Наверное, я не в адеквате.

На самом деле я ему благодарна, что он принёс мне такую весть. Лучше знать, чем оставаться обманутой дурой.

– Потому что Мирон – часть системы, – отвечает Ковров. – А эта система… она сломала мне жизнь. Когда я вёл дело о гибели Светланы, мне позвонили. Сказали, что если я не закрою его «как несчастный случай», моя дочь, которая тогда училась в университете, не вернётся домой. Они прислали мне её студенческий билет. – Его голос дрожит, и он на мгновение закрывает глаза и жмурится. – Я сломался. Я закрыл дело. Потом ушёл. Уволился, закончил с карьерой. Но я не забыл. И теперь, когда система дала трещину, когда вы начали копать, я вижу шанс. Не отомстить, это невозможно. Но хотя бы нанести удар. Вы мой таран, Виктория Валерьевна. Этот документ ваш рычаг. С ним вы можете сломать Мирона. А через него, возможно, добраться и до тех, кто выше.

А! Конечно, у него своё на уме, у меня своё. Я – таран. Понятно

Он говорит с такой ледяной, выжженной ненавистью, что в его словах нельзя усомниться. Это не спектакль. Это была исповедь, это его горькая правда.

Я аккуратно складываю бумаги обратно в конверт.

– Ваш миллион вы получите. Сегодня же. На карту. Пришлите реквизиты. Но если это фальшивка…

– Это не фальшивка, – прерывает он меня. – Вы можете перепроверить в любой лаборатории, имея образцы. Но у вас нет на это времени. У вас встреча через два часа.

– Почему вы думаете, что я не передам этот конверт сразу в полицию? Как доказательство его мотива для убийства Линды? – начинаю я приходить в себя.

– Потому что вы умнее. Полиция, которая будет рассматривать это дело, уже куплена. Документ исчезнет, а вас объявят истеричной женой, пытающейся оклеветать мужа. Нет. Это оружие для личного разговора. Чтобы выбить из него правду. Чтобы заставить его работать на вас. Заставьте его! Он боится скандала, огласки, краха репутации больше, чем уголовного дела, которое можно замять.

Он прав. Абсолютно, мерзко прав.

Как же я это осилю?

Я встаю, сую конверт в большой внутренний карман сумки.

– Реквизиты. В течение часа, – напоминаю я ему про деньги, – хотя, зачем ждать? Я же дала слово.

Ковров кладёт передо мной две банковые карточки разных банков.

– Можно по полмиллиона, разбить…

– Можно, – я пересылаю деньги.

– Спасибо, – в его голосе звучит странная смесь благодарности и стыда. Или остатки совести. Я его не виню. Мир такой.

Выхожу на улицу, и слепящее зимнее солнце ударяет в глаза. У меня внутри хаос: ярость, предательство, омерзение. Но поверх этого хаоса медленно, как броня, нарастает холодный, кристально-чёткий расчёт.

Два часа до встречи.

Сажусь в машину, но не завожу мотор. Достаю телефон.

«Срочно. У меня есть то, что сломает его. Вернись в номер. Жду. Никому ни слова», – пишу я Артёму.

Затем я нахожу в памяти номер своего адвоката, Сергея Михалыча. Он вёл все наши семейные дела и договоры. Можно ему доверять или нет, не переметнётся ли он на сторону Мирона? А чёрт его знает. Но искать нового времени нет. Мне надо срочно.

– Сергей, это Виктория. Мне нужна срочная консультация. Вопрос: если в процессе бракоразводного процесса всплывают неопровержимые доказательства супружеской неверности, отцовства ребёнка на стороне и его связей с криминальными структурами, на что я могу претендовать? … Да, я понимаю, что всё это нужно доказывать. Допустим, доказательства по первому и второму пункту у меня уже есть. … Максимально жёстко. Я хочу оставить его без гроша и без репутации. Подготовьте все варианты исков. Сегодня. Да, я готова оплачивать ваш сверхурочный труд. Не сомневайтесь. Выставляйте первый счёт прямо сейчас. Я вас нанимаю, не Мирон, – зачем-то уточняю я, что и так ему уже понятно.

В прошлом году я устроила его дочь на престижную работу, чуть ли не поручилась за неё.

Кладу трубку. Руки перестают дрожать. Еду.

По дороге план формируется сам собой, как будто я делаю его не для себя в этот раз, а просто работаю и решаю текущие задачи.

Первое, что я требую от пострадавшей – это вести себя без эмоций. Они никому не нужны. Всем на тебя наплевать, Вика! Ни криков, ни слёз, только холодные факты. Поняла? Да.

Второе: предъявить документ. Предъявить без предупреждения. Сразу в лоб, как я люблю, чтобы побольнее. Смотреть в глаза. Фиксировать реакцию. Давить гниду!

Третье: выдвинуть ультиматум. Не финансовый – он уже проиграл. А информационный. Он рассказывает мне всё: о «Гнезде», о «Хранителе», об убийстве Линды и Светланы. Всё, что знает. И становится моим информатором внутри структуры. Очень трудный пункт, но очень нужный.

В случает отказа, копии документа летят в ключевые СМИ, в руки его конкурентам по бизнесу, в налоговую и в те силовые структуры, которые ещё не совсем куплены. Его репутация, его доступ к деньгам, его статус – всё превратится в пыль. А для таких людей, как «Хранитель», он сразу станет обузой, которую нужно будет