Хуже, чем развод - Лиза Гамаус

Он выберет сотрудничество. Он трус. Он всегда думает только о себе.

Подъезжаю к отелю. Конверт лежит в сумке, словно кусок радиоактивного металла. Внутри кипит ненависть. Но теперь у этой ненависти есть имя, фамилия и генетический код.

Артём уже ждёт меня в номере, его лицо искажено беспокойством, брови нахмурены.

– Что случилось? Что у тебя?

Я молча вытаскиваю конверт и протягиваю ему.

Он читает. Его лицо белеет, затем краснеет от вспышки гнева.

– Ничего себе… – шипит он. – И он ещё пытался убедить, что ничего не было… Отец. Он отец её ребёнка.

– Это не просто измена, Артём, – перебиваю я его. – Это ключ. Сегодня мы вытрясем из него всю правду. Всю. Ты готов?

Я верю в это. Я должна в это верить. И ничего не бояться. Только так.

Он смотрит на меня, потом на документ, и кивает, сжимая кулаки.

– Да. Больше чем готов.

– Если ты мне понадобишься, спустишься к нам в лобби, я не хочу разговаривать в номере. Будь наготове.

– Иди предупреди на ресепшене, чтобы его не пускали наверх без твоего ведома, а то он прямиком пойдёт в номер.

– Да, так и сделаю. И буду его поджидать внизу, чтобы сразу схватить и усадить здесь в лобби. Пойду сделаю копии документов на всякий.

До встречи остаётся полчаса.

ГЛАВА 16. Из двух зол

ГЛАВА 16. Из двух зол

Лобби «Сирены» выглядит пустынным в этот послеобеденный час. Я занимаю кресло в углу, откуда видно и вход, и лифты, и лестницу. Обычно оно всегда занято, но в три часа затишье. Сумка с копиями теста лежит у меня на коленях, оригинал в сейфе. Я успела сделать копии. Артём дежурит у стойки администратора, делая вид, что изучает брошюру с экскурсиями. Он ловит мой взгляд и едва заметно кивает. Всё готово.

Ровно в три, без опозданий, в дверях появляется Мирон. В тёмном пальто, с привычной лёгкой улыбкой, которая должна демонстрировать контроль и, конечно, привычное превосходство. Барин. Он осматривает лобби, видит меня и направляется в мою сторону уверенной походкой.

– Викуля, вот и я. Что за секретность? Почему не в номере? – он садится напротив, не снимая пальто. Рассчитывает на двадцать минут быстрого разговора, где он ответит на все мои вопросы, утрёт мне нос и поедет дальше. По делам.

– Здесь уютнее. И нейтральнее, – отвечаю я ровным голосом. – Начнём.

– Начнём? – он притворно удивляется. – С чего? Я всё рассказал вчера. Линда была несчастной влюблённой, которая потеряла голову, бедняжка.

– Мне надоело слушать сказки, Мирон. У меня есть конкретные вопросы, и я хочу конкретные ответы. Начнём с самого простого. Ты сказал, у вас был один невинный поцелуй, который я увидела. Зачем ты тогда пошёл к ней после ресторана и провёл там сорок минут?

Он вздыхает, изображая усталое терпение.

– Вика, ну что за допрос. Я пошёл умолять её оставить нас в покое. Наш брак. Она была на грани истерики, я боялся, что она натворит чего. Успокаивал её.

– Успокаивал, – повторяю я без интонации. Затем медленно, не отрывая от него глаз, открываю сумку, достаю папку и кладу её перед ним на стол. – Интересный способ успокоения. Взгляни.

Он смотрит на папку с непониманием, потом открывает. Видит бланк, цифры, вывод. Его лицо меняется мгновенно. Сначала простое любопытство меняется на недоумение, потом он стискивает плотно губы, округляет глаза, и в них вспыхивает чистый, животный ужас. Как я рада! Он резко поднимает на меня взгляд.

– Это… это что такое? Откуда? Это подделка! – его голос срывается, и он кашляет.

– Оригинал лежит в надёжном месте, – говорю я тихо и чётко. – И его можно перепроверить в любой независимой лаборатории. Я так и сделаю, если понадобится для суда. Вероятность отцовства: 99,998%. Поздравляю, папа. Объясни это.

Когда я произношу слово «папа» я заглядываю ему в глаза. Он чувствует, что именно я имею в виду, мою непроходящую боль, и отводит взгляд. В этот момент моя ненависть на пике.

Он продолжает смотреть то на бумагу, то на меня. В его глазах бегает паническая мысль, ища выход. Он открывает рот, чтобы снова крикнуть о подделке, но видит в моём взгляде непоколебимую уверенность. Ложь бесполезна. Он облизывает пересохшие губы.

– Она… она не сказала, – оправдывается он. – Я не знал. До самого… до самого конца не был уверен. Она только намекала.

– Не говори ерунды, – холодно останавливаю я его. – Это не объясняет факта. Ты солгал. Ты изменял. И ты привёл в этот мир ребёнка от своей любовницы, которая работала на криминальный синдикат. Объяснений не требуется. Всё и так ясно.

Я закрываю папку и кладу на неё ладонь.

– Теперь слушай внимательно. Это не предложение. Это ультиматум, – в обычное время я не могла бы даже себе представить, что смогу разговаривать с Мироном таким тоном. Это было у нас непринято. В данную минуту, мне реально море по колено, и мне плевать, как он отреагирует, потому что я права, я предана и обманута, и справедливость, слово, о котором все благополучно забыли, на моей стороне. Я должна её восстановить.

– Ты расскажешь мне всё. Всё о «Гнезде». Как вы сотрудничаете, как зарабатываете, куда идут деньги. Кто твои контакты. Кто такой «Хранитель молчания». И кто убил трёх женщин: Светлану, Линду и Алису. Почему. Каждую деталь.

– Я не знаю, кто убил! – вырывается у него, но теперь в его голосе была не злоба, а паника.

Блаженство.

– Знаешь. Или догадываешься. Или знаешь, кто мог отдать приказ. Если откажешься говорить, или попытаешься снова соврать, копии этого документа, а у меня их уже много, полетят туда, куда ты боишься представить. В СМИ, которые тебя любили. Твоим инвесторам. В налоговую. Конкурентам. И в те правоохранительные органы, которые ещё не совсем на содержании у твоего «Хранителя». Твоя репутация, твой бизнес, твой доступ к деньгам превратятся в пыль за неделю. А для «Хранителя» ты моментально станешь токсичным активом. Уязвимым. Опасным. И ты знаешь, как он поступает с опасными активами. Тебе конец в любом случае. Но в одном варианте конец в одиночестве и позоре. В другом у тебя есть шанс. Маленький. Стать моим информатором. Помочь развалить эту систему изнутри. Может быть, тогда тебе удастся выплыть. Решай.