От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

смене поколений, он встал в очередь на признание его сочинительских заслуг. Но двери в зал писательской славы были глухо заперты на три засова, в них бессмысленно стучаться или ломиться, по мнению друзей Трофимыча, их предстояло взламывать. Впрочем, возможно, этим займутся следующие сорокалетние, а нынешним суждено справлять юбилеи в Нижнем буфете. Хотя и на такой денежный подвиг был способен не каждый. Накрыть стол в Нижнем писатель, живущий литературным трудом, мог лишь при наличии горячо любимой жены с профессией, дающей сносный семейный доход. Правда, кое-кто умудрялся жениться так удачно, и даже по нескольку раз, что его сразу назначали гением, с сопутствующим финансовым содержанием. Но Трофимыч считал, что тоже преуспел в личной жизни, – его жена была провизором, и её заработок позволял писателю, лишённому социальной халявы, включая отказ в больничных, отметить юбилей в Нижнем буфете не только дежурными бутерами со стопкой.

С этого и начал взявшийся томадить Карагач:

– Отрадно, что юбиляр помнит заповедь Аль Капоне: словом и пловом можно добиться большего, чем одним лишь словом. Господа пловожоры, здоровеньки шалом. Велком дринк! Начнём по маленькой напитком молодости нашей. Мы так избалованы ресторанным обжорством, что для поднятия аппетита нужен аперитив.

– Фейхтвангер делил людей на сытых, пресыщенных и ненасытных, – с ходу откликнулся всезнающий Буцдарин. – Прошу уточнить наш статус.

– А я прошу без свиста с галёрки. Сперва пригубим. Первый тост за… за… Кто зачинщик?..

Народу Трофимыч созвал не так, чтобы много, – уместились за тремя сдвинутыми столами, – однако по меркам маломерного Нижнего буфета солидно, как и подобает писателю, широко известному в узких приятельских кругах.

Вообще говоря, насельники Нижнего буфета являли собой пёструю шатию-братию. Большинство из них объединяла приязнь к русскому слову и ладу, зудящая фантомная боль от ампутированного величия русской литературы, а также страстное чаяние, словно напалмом, жечь сердца людей своей нетленкой. Здесь кучковались литмастера на все руки, путёвые пацаны – разумеется, по писательским понятиям, – подручные с закулисной литкухни, находчивые штукари и напыщенные пустоплёты, младописы и писательская баламуть, живущая литературными скандалами. Спускался сюда и некий уникальный понторез, для которого ложный престиж был важнее заработка. Клиенты Нижнего буфета годами варились в литературной среде, умели отличать живые ростки словесности от генно-модифицированных, выращенных на питательных растворах Минцифры, и не погрязали в глубокой толерантности, позволяя себе костерить не только либералов, но также турбопатриотов.

Но тусовка, в которой Трофимыч считался одним из мэтров, выделялась на общем фоне более высокой долей глубокоумных смысловиков, актуальщиков и умельцев воспарять духом. Кроме того, за ними водился серьёзный писательский грех: они не только писали своё, но и читали чужое, опускаясь даже до чтения книг, написанных теми, кто не числился в их тусовке.

На счету Трофимыча не было крупных фолиантов, но в творчестве он обращался к реальной жизни и понимал происходящее лучше многих. Его мнение звучало весомо, к его оценкам прислушивались. В итоге личностный авторитет успешно компенсировал скромные литературные успехи в виде сборников рассказов и публицистических статеек. Поэтому Карагач, не нашедший зачинщика для первого тоста, ударился в общие суждения:

– Сто лет назад историю делал человек с ружьём, а сегодня… человек с рублём. Недоброй памяти Ходор даже навалял книжонку с таким лейблом. Стыдное время! Истинные подвижники отечественной словесности, к коим принадлежит наш юбиляр, не в поле зрения новой литературной номенклатуры, захватившей власть и провозгласившей, что в России поэт больше не больше, чем поэт. Трофимыч! И словом и делом ты вдохновляешь нас противостоять корпорации литдельцов, нагло назначающих в классики прихлебателей и родственников. Наше дело правое, и мы выпьем за то, чтобы твой 50-летний юбилей отмечали в Дубовом зале!

– Ну, Валентин, ты и дерзнул! – воскликнул Коля Лучинский, опрокинув рюмку и наскоро закусив ломтиком селёдки. – В Дубовом зале! Фабрика грёз… Туда без миллионных гонораров не сунешься.

Карагач отмахнулся:

– Дубовый зал – это рекламный слоган, понимать надо. Тебе что, не зашло под кипу? Символ и стимул процветания! В Дубовом зале любая пешка ферзует.

Сидевший рядом с Алёной Томулец подал голос:

– Мужики, у меня шок от вашего шоу. Да-а, два дебила – это сила. Вас пучит от пафоса. Вы не осознаёте наше время. Читатель уже по рублю берёт за каждую прочитанную страницу – что дальше-то будет? А вы всё пыжитесь.

– Достоевский вообще писал в долг, – влез Буцдарин.

Все позабыли о Трофимыче, и он, обратившись к тамаде, напомнил о своём существовании:

– Ты тоже хорош со своим тостом. Неужто не знаешь, что в Дубовый зал попадают только через постель с властью?

Карагач развёл руками.

– Стратеги из моей рюмочной, рядом с домом, считают, что суета дней указует в сторону самобытников и заединщиков.

Томулец без тоста громко обратился к юбиляру:

– Трофимыч, главное, чтобы ты не захлебнулся в таланте! Такое, увы, бывает со стяжателями громкой славы.

– Прикрути фитиль… Твоей самолётной литературой только время убивать. А за выпивкой у тебя, как обычно, приступ логореи.

Алёна хорошо знала регламент дружеских застольных тусовок. После первой рюмки они упражняются в колком остроумии, после второй разговор становится серьёзным, а после третьей начинается самое забавное – стирка грязного писательского белья. Само собой, под первой рюмкой, как под второй и третьей, подразумевается не одиночный залп, а салют из тостов, сопровождаемых бурными словоизлияниями.

И верно, минут через двадцать Карагач постучал вилкой по бутылке.

– Друзья, мой орлиный взор видит, что Гриша Пылаев изготовился к тосту. А Гриша, как вам известно, ни слова в простоте не скажет. Гриша, давай…

Пылаев, среднего роста, широкий лицом и в плечах, медленно, без рюмки поднялся; нагнетая внимание, разгладил усы, кашлянул.

– Вы здесь бражничаете, а за окном настоящая война. Недавно был в Донецке… – Повысил голос. – Мужики, в Донецке жуть что творится. На фронтовую линию меня не пустили, но и в городе снаряды рвутся, кровь, раненые, убитые… Вроде бы об этом говорят, пишут. Но мало показывают страшную донбасскую беду. Пока сам не увидел, не понимал, что там происходит и куда катится жизнь. – Почти криком: – А она к войне катится, мужики, к войне! Как вы не понимаете?

Пылаев оглядел молчащий стол, обратился к Трофимычу:

– Извини, я твой юбилей порчу, но Донбасс, он нас всех касается, тебя тоже.

– Да ты что! Наоборот! Гришка, вот те крест, я тебе благодарен. Донбасс, и верно, всех касается. На Комсомольском, 13 он в теме, а в Доме Ростовых его чураются. И я, чудак на букву «м», упустил из виду, слова не молвил. Гриша, кабы не ты, потом меня угрызения…

Табулец поднялся с рюмкой.

– Гриша, думаю, не ошибусь, если скажу спасибо от всех митингующих за этим столом. Выпьем за