От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

геройский Донбасс, а потом у меня будет вопрос. За Донбасс! – Не крякнув, мастерски влил в себя водку без глотка. – Теперь вопрос. А почему либерально-премиальная элита из Дома Ростовых про Донбасс ни гу-гу?

– Самозваная элита, – поправил Лучина.

– Читайте Языкова «К не нашим», полтора века назад всё предрёк, – подсказал Буцдарин.

– Да и мы ни гу-гу, если бы не Пылаев, – самокритично отозвался Трофимыч.

– Мужики, да ведь я в Донбасс, считай, случайно закатился. По личному интересу, никто меня туда не слал, никому до Донбасса дела нет.

Тут уж Алёна смолчать не смогла:

– Почему же никому? Оттуда Прилепин не вылезает, книгу написал.

От неожиданности все молча уставились на неё. Наконец Карагач сказал:

– Устами женщины глаголет истина, она права, а мы, словно гопота литературная, тащим одеяло на себя. – Хитро поиграл бровями. – Так что, за Прилепина?

– А ты с ним родня? – прорезался Костя Непша, и все заулыбались.

– Ладно, – примирительно сказал Карагач, – за Прилепина пить не будем, у него своя родня, кроме неё он никого знать не знает. Его лилипуты самые крупные. Какое дело ему до нас, а нам до него?

Трофимыч перегнулся через стол:

– Гриша, надо бы отдельно перекинуться по Донбассу. Созвонимся. – Кивнул Томульцу. – С тобой тоже. А то и втроём пересечёмся.

Алёна давненько не бывала на таких заседаниях. И слушая застольный трёп слегка подвыпившей тусовки, ловила себя на мысли, что за десять лет эта среда заметно изменилась. Когда-то младописы жили беззаботно и весело, ибо на пивной загул им хватало, а ни в чём другом они не нуждались, ибо верили, что впереди их ждёт великая писательская слава. И забавлялись развлечениями вроде конкурса рассказов о походе за грибами. Сегодня это были другие люди. Прежний задор сохранился, но стал злым, порой ядовитым; на лицах даже в минуты веселья тень озабоченности, которая, в понимании Алёны, отражала тревогу за творческое будущее. Избрав писательскую стезю, к сорока они осознали, сколь много на ней рытвин, провалов, капканов, волчьих ям и прочих препятствий. Поняли, что эпоха, на которую выпала их творческая судьба, им не благоприятствует. Алёна помнила назидание деда о сорокалетних и, вглядываясь в знакомые лица, гадала, кому суждено стать литературным перегноем, мульчей для следующих поколений, а кто сумеет возвыситься над каверзами правящих бал литературных второстепенностей.

Томулец тихо спросил:

– Как тебе вообще-то живёцца? Муж кормит? На жизнь хватает?

– Нормально. А если что, и я могу подрабатывать.

– Ты-ы? Как это?

– Да просто. Ещё студенткой сдала экзамен на московского гида, а по новым правилам получила лицензию, скликаю по инету группы экскурсантов. Тоже копеечка… Кстати, удивляюсь, что никто из писателей таким макаром не подрабатывает…

Томулец почесал в затылке.

– Интерессссно…

Пылаев, удерживая внимание к своей персоне, продолжил донецкую тему:

– Донбасс, он ещё во многом советский. Мне там байку рассказали, с подтекстом. При Советах сколько хошь крыли начальство на заводах, а на Красной площади – не смей. Теперь наоборот: на Красной площади власть ругать можно, а на заводах – боже упаси, выгонят, и не пикнешь. Разница, однако.

Сидевшая напротив Алёны большегрудая Нина Бусецкая хмыкнула:

– О Советах столько ложных мифов… У моей бабули книга есть 1955 года выпуска, «Кулинария», 30 тысяч рецептов. За ней жуть как гонялись, по ресторанам в ту пору не шастали, дома готовили, зато вкусно. Вот как жили… А сейчас дороговизна, не подступишься.

– Когда женщина говорит о высоких ценах, – флегматично вкинул Непша, – это значит, она неудачно вышла замуж… Да, кстати, мадам Кедрова, мы тебя сто лет не видели, как ты?

Ну, за Алёной не заржавеет:

– В отличие от тебя, не глохну от «Эха» и не мокну под «Дождём». Смотрю, ты бороду-то сбрил, а куда умище деть, не знаешь.

– Он сейчас философский роман пишет, – сердито пояснила Бусецкая. – О том, что должно дорожать раньше, яйца или курица? Лавры вялотекущего Водолазкина покоя не дают.

– Водолазкина не трожь, – вмешался бдящий Буцдарин. – Водолазкин живёт по Вяземскому, который прав во все времена: у нас мыслящие не пишут, а пишущие не мыслят.

– Об этом расскажи в доме Нирзнее, они тебя с крыши скинут, – предостерёг Трофимыч.

Пылаев снова повернул в свою сторону:

– В Донецке мне литератор из ветеранов, который много в Москве отирался, тоже байку рассказал. При Советах, говорит, литературные бонзы боялись писателя, который приходил в Дом Ростовых в стоптанных башмаках. Такому плевать, что о нём думает начальство, и он может врезать. А сейчас сами в кедах ходят, маскируются.

– Не-е, который шумит про эпоху коротких текстов, а сам под Золя романы кропает, он не в кедах, – махнул рукой Лучина.

Буцдарин, стоявший на стрёме, поспешил пояснить:

– Пушкин писал, что проза требует мысли и мысли. А карликам с длинной тенью это зачем? Серая тля…

Карагач, утерявший бразды правления, шумно вздохнул в пространство:

– Шифером шурша, едет крыша не спеша…

– Свара своры варваров! – Подхватил Лучина. – Кстати, Серёга, помнишь, ты рассказывал про Мурманск? И что дальше?

Томулец пожал плечами.

– А ничего… Вот-вот полтинник стукнет, а он по-прежнему как дрессированный пудель. Своего за душой ничего, все статьи – дженерики, цех холодной штамповки. Всего-то и заслуг, что не пьёт, не колется и бороду отрастил. Чуть кто заденет его покровителей, бросается на выручку… За выручкой. А мы для него территория пустоты, так и пишет.

– Ты о ком? – тихо спросила Алёна.

– Ты его не знаешь, мой приятель из Мурманска.

– Из Мурманска?.. А фамилия?

– Сергейцев.

– Тот, который когда-то в «Му-му» был? Который на Дальний Восток летал?

– Ишь, запомнила. Он теперь во все дыры лезет, да без толку. Я говорю: чего суетишься, ты в своём Мурманске перезрел и перегнил, надо было свою идею разрабатывать, не на подхвате жить. А он твердит, что пиар костей не ломит, и своего патрона с Шолоховым равняет. Не понимает, что вагон для курящих фимиам вот-вот отцепят. Тот ещё зоил.

Трофимыч, про которого совсем забыли, поднялся с рюмкой в руке.

– Дамы и господа, мы знаем, что те, кто там, на верхах, – сделал неопределённый жест, – грозят нам анафемой за литературное непослушание…

– Великого Лескова либералы десять лет травили, – перебил Буцдарин.

– И не пора ли напомнить им, что такое настоящая канонада? Помните, Хрущёв называл писателей артиллерией крупного калибра?

– Ой, да ладно пылить-то! – воскликнула Бусецкая. – Сегодня мы даже не газовый пистолет, а духовое ружьё, да и на нём мушка спилена. Начнёшь шуметь, до тебя сразу доищутся, без порток останешься. Мне Татьяна Полонская рассказывала, как это у них делается.

– А-а, это та лесбушка-хохотушка с будуарно-тротуарными глазами, которая в Переделкине делами ворочает?.. – влез Непша. – А вообще-то нам пора создать какую-никакую кассу взаимопомощи.

Буцдарин, у которого в тусовке была своя роль – к каждой