От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

ломился чуть ли не в буквальном смысле, скатерть под тарелками не видна, холодильник забит, морозная веранда выручила. Позаботились и о ночлеге: за столом без рюмки нельзя, а после рюмки за руль заказано. И вместе с Варей подготовили в двух домах спальные места, наказав гостям прибыть со своим постельным бельём.

Но за два дня до сбора разбушевался классический мартовский буран, свежего липкого снега навалило чуть не по колено. И Дмитрий пошёл в управу, договорился расчистить от сугробов не только улицу, но и парковку на Алёшином бугре. А на внутренних дорожках и площадке перед домом дворничал сам.

Когда все съехались, и бесчисленные лотки со снедью были принесены в дом, мужчины, скинув куртки и китайские пуховики, столпились на крыльце, – было по-мартовски тепло, почти ноль градусов. Школота сразу увлеклась снежками, самое для них время. А женщины почти молча, с краткими приказными и давательными репликами суетливо принялись накрывать стол. Всегдашней радости семейному застолью не было, как и привычной похвальбы своей стряпнёй; наоборот, в доме явственно ощущалась скрытая тревога.

Наконец Ульяна заняла своё место во главе стола, и это означало, что пора начинать.

Расселись быстро. В непривычной для многолюдного стола тишине, без восторгов и шуток по части вкусных, пальчики оближешь, блюд, женщины сосредоточенно наполняли тарелки, а мужчины – рюмки и бокалы. Изготовившись, молча, не переговариваясь, ждали её слова.

Ульяна раздумывала над этим словом несколько дней. Да, словом, а не тостом. По журналистской привычке даже набросала что-то на бумаге, чёркала, правила, писала заново. Но сейчас, когда на неё были устремлены взгляды дорогих ей людей, собравшихся не на весёлое застолье, а для векового торжественного, со слезами обряда, все заготовки вылетели из головы, заговорило сердце:

– Родные мои… Мы знаем, что ныне лежит на весах… – Собралась, голос окреп. – Не будем обманываться, никакая это не СВО, никакая не специальная военная операция, это война. И сегодня клан Кедровых собрался, чтобы проводить в армию своих сыновей. Нет, не в армию, – на фронт!.. Нам есть на кого равняться, – кивнула на большое, в рамке на торцевой стене, фото Кондрата Егоровича с Золотой Звездой Героя. – Восемьдесят лет наше поколение… поколение его детей жили без войны. Но внукам снова выпала большая война, и для нас, родителей, нет ничего горше, чем провожать на войну своих детей. – Голос дрогнул. – Я так надеялась, так надеялась, что минует нас это горе горькое. Но нет, не минуло… Будем нести свой крест и материнским мужеством вдохновлять сыновей… Никита уже подал рапорт о переводе в действующую армию. Никита, встань… Роман идёт на фронт добровольцем. Рома, встань… Тимофей, мой младший, идёт на фронт добровольцем. Тимоша, встань… Данила, твой младший, Варя, идёт на фронт добровольцем. Даня, встань… Как бы ни стонали, как бы ни надрывались наши материнские сердца, мы не вправе вас удерживать. Нам горько и больно, сердце рвётся, но мы гордимся вами. Кланяюсь вам, дети наши, идущие сражаться за родину!

Четверо крепких молодых мужчин возвысились над столом, и это были величественные минуты семейной истории Кедровых.

Ульяна, подняв рюмку, приготовилась произнести за них тост, но неожиданно вмешалась Алёна:

– Подожди, Ульяна, теперь скажу я… У нас был тяжёлый, со слезами семейный совет… Но Ферапонт тоже принял решение идти добровольцем. Фера, встань!

Пятеро мужчин из клана Кедровых уходили на фронт…

Они стояли молча, а у остальных катились по лицу слёзы – тоже молчаливые, без всхлипов и причитаний.

Немая сцена длилась, наверное, минуту, каждый запечатлевал её в памяти и в сердце, напутствуя сыновей, готовых сражаться за родину не по призыву, а по велению души. Наконец Ульяна снова подняла рюмку.

– Родные мои, сегодня мы поднимем бокал за каждого из вас, но давайте сначала почтим того, на кого мы равняемся. – Повернулась к фотографии на стене. – Кондрат Егорович, вы всегда с нами, вам не будет стыдно за нас.

После тоста, словно по команде, все уткнулись в тарелки, свыкаясь с атмосферой непривычного застолья, не зная, что говорить, и каждый по-своему, думая о сложностях странного военного времени.

Люди среднего достатка, далёкие от бизнеса и чиновного слоя, Кедровы со времён либерального безумства 90-х сторонились политических партий, избегали любых, даже виртуальных, массовых психозов и чурались общественных движений. Но они чутко следили за пульсом времени не только по ТВ, но также по интернету. Между тем в сетях царили раздрай, разлад и разброд в сочетании с сумбуром на грани хаоса, порождавшим сомнения во всём сущем. Эта неразбериха, смущавшая умы, в военное время выглядела по меньшей мере странной. Было неясно, с какой колокольни звон.

Замкнулась большая дуга русской истории, начавшаяся и завершившаяся войной. Громадные пласты разнородных событий вместил в себя мир, лежавший между войнами. Обновлялись эпохи, славные и бесславные, порой драматические. Возникали и затухали локальные конфликты. Чередой сменяли друг друга поколения, колебались границы. Уходили в прошлое громкие даты былых праздников. Но память о войне не меркла, возвышаясь над переменами государственного уклада, ибо хронология войн хранит незыблемые и незабвенные даты, запечатлевшие тысячелетнее историческое движение России. Но если в начале дуги, в 41-м, всё было ясно, порыв народа, вставшего на защиту родины, был всеобщим и добровольцем числил себя каждый, то спустя 80 лет явилось много непонятного, войну восприняли иначе.

Соцсети полнились аватарками с чёрным квадратом, ставшим символом нетвойнистов, встрепенулись извечные подписанты протестных петиций, взбеленились анонимные телеграмщики, любящие родину и ненавидящие государство. Возмутилась прогрессивная общественность: ЛОМы, от которых народ ждал ободряющего слова, заделались молчунами, а тусовка развлекателей публики, владевшая смысловой монополией со времён Болотной и протестных белоленточных прогулок по бульварам, требовала остановить войну, превращая в поле боя и культуру. Мейнстрим театрального мира запрещал артистам упоминания о СВО в контрактах. Объявили себя «вне политики» и выразительно замолчали статусные писатели из плеяды призывавших «убить гадину» в 93-м. Влиятельная околокультурная группа элитариев, включая светочей шоубиза, дезертировала, создав неформальную партию нормализаторов, мечтавших о возврате её «дольче вита» 90-х. Война мешала летать на шопинг в Париж и греться на Канарах. Творческая богема объявила себя пацифистами и называла СВО «этой фигнёй». Под вопли популярного певца «Это не моя война» фронда со светлыми лиТцами призывала валить за рубеж. Профессиональные болтуны, умеющие грамотно кушать устрицы, играя на две лузы, избрали позу созерцателей, а некий балабол всея Руси провозгласил девиз «Да ну их всех!». Пораженцы разных мастей бухтели о корейском варианте, дабы немедля прекратить боевую сечу. Но более всего удивляло молчание государства, которое не использовало полномочий военного времени. Хотя двойственность культурной политики била в глаза: на телевидении были востребованы те, кто молчал о СВО, а те, кто поддержал СВО,