Мельница ангелов - Андреас Грубер

обернула вокруг предплечий, словно тунику. Со всеми этими аксессуарами она выглядела как нечто среднее между женщиной-вамп и греческой богиней.

— Впечатлен? — прошептала Татьяна.

— Нисколько, — солгал Хогарт.

— Вот почему ты всегда проигрываешь в покер, — прошептала она. — Ты совершенно не умеешь блефовать.

Мадлен положила руку на накрытый объект, и многочисленные серебряные браслеты на ее запястье звякнули.

— Прекрасного вам вечера.

Ее голос звучал глубже, чем у сестры. Да и в остальном, казалось, у нее не было ничего общего с Линдой, кроме внешности. Если Линда была красноречивой и утонченной, то Мадлен излучала порочность и загадочность.

Она сдернула ткань с предмета, и перед глазами появился каменный блок высотой около полутора метров с врезанной в него медной гравюрой. В верхней части — безжизненное лицо умершего от чумы, ниже — несколько строк, служивших, по всей видимости, вступительным словом к экспозиции.

Публика сначала растерянно замерла, а затем разразилась аплодисментами. Хогарт тем временем уже читал надпись:

На Херренгассе царила смерть,

на Грабене она рыла людям могилы,

в Зингергассе пела реквием,

в Наглергассе точила свои стрелы,

в Юденгассе не соблюдала субботы,

в Реннгассе от нее никто не убежал,

в Штрогассе она душила людей в сене,

на Шток-им-Айзен-плац являла свою жестокость,

на Ферберштрассе метила многих бледной краской,

в Римергассе резала ремни из чужой кожи,

в Химмельпфортгассе отправляла многих на небеса.

Нет ни переулка, ни улицы,

куда бы не ступила неистовая смерть.

Целый месяц вокруг Вены и в самой Вене видели лишь одно:

несут мертвых, тащат мертвых, волокут мертвых, хоронят

мертвых.

Иоганн Ульрих Мегерле, Вена, 1679

Пока Хогарт несколько раз перечитывал строки, Мадлен обходила зал, приветствуя гостей. Его удивило, что при этом не было ни объятий, ни мимолетных поцелуев в щеку. С холодной сдержанностью Мадлен подавала каждому руку, и все же казалось, что она лично знакома с большинством присутствующих.

— У этой женщины есть стиль, — пробормотала Татьяна.

— Ты ведь не хочешь нас свести?

— Можешь даже не пытаться. У тебя все равно нет ни единого шанса. Она неплохо выглядит, примерно твоего возраста, одного с тобой роста… — Татьяна на мгновение умолкла. — У тебя вообще кто-нибудь был с тех пор, как Ева тебя бросила?

— А тебе какое дело?

— А с этой Ивоной Маркович у тебя ничего не было?

— Нет. А теперь замолчи!

Мадлен Боман подходила все ближе, и Татьяна воспользовалась моментом, чтобы незаметно исчезнуть в противоположном направлении. Хогарт проводил ее взглядом — она направилась к «Чумным ямам». Когда он снова обернулся, Мадлен уже стояла прямо перед ним.

— Вы интересуетесь живописью? — спросила она.

— Я? Ну… в общем…

Она улыбнулась.

— Не утруждайте себя. Надеюсь, вы не обидитесь, но это заметно.

— Потому что я не пользуюсь тенями для век?

— Дело в вашем взгляде. Вы разглядываете людей, а не картины. Уделяете им куда больше внимания. Если бы я спросила, что находится в этом зале, вы, скорее всего, точно назвали бы число гостей, но вряд ли количество картин.

— Семнадцать, — ответил Хогарт. — Включая гравюру.

Мадлен удивленно приподняла бровь. По блеску ее глаз он понял, что она носила цветные контактные линзы, придававшие зрачкам темно-коричневый, почти черный оттенок.

— Шестнадцать. Гравюра не моя — она принадлежит Альберту Гогену, — пояснила она.

— Художнику?

Мадлен убрала прядь волос за ухо и пропустила между пальцев массивную серьгу в форме двух переплетенных змей.

— Художника, которого вы имеете в виду, зовут Поль Гоген. Я же говорила о венском враче Альберте Гогене. Смерть завораживала его всю жизнь. Именно он заказал эту гравюру. Камень предоставлен Художественно-историческим музеем во временное пользование. — Она без стеснения изучала Хогарта. — Как освежающе — встретить человека, который совершенно не разбирается в искусстве. Чем вы занимаетесь?

— Стра… — Хогарт на мгновение замолк. — Разные работы. В последнее время реставрирую старинные автомобили.

— О. — Голос Мадлен звучал скорее впечатленно, чем удивленно. — Значит, вы работаете с тяжелыми гаечными ключами. — Она наклонилась вперед. — Ваше тело пахнет бензином и металлом, а к вечеру кожа покрыта следами смазки и моторного масла. — Это звучало совсем не цинично — напротив. Голос Мадлен словно искрился. Ее темные губы надулись, резко контрастируя с бледной кожей.

Это было какое-то безумие. Хотя она говорила о моторном масле и гаечных ключах, член Хогарта напрягался уже от звука ее голоса. Судя по ее взгляду, она с удовольствием в тот же миг затолкала бы его в боковой зал, чтобы проверить, действительно ли его кожа под водолазкой пахнет машинным маслом. И как ни странно, он не стал бы возражать.

— А ваша юная спутница? — Мадлен кивнула в сторону Татьяны, которая все еще стояла у «Чумных ям». — Ее интересует живопись?

Хогарт вспомнил ложь, которую они сочинили для сестры Мадлен. Даже если обе женщины не хотели видеться, было лучше придерживаться одной версии, чем каждый раз придумывать новую.

— Татьяна подумывает о том, чтобы изучать искусство.

— В Академии изобразительных искусств на Шиллер-плац?

— Честно говоря, сегодня мы были у вашей сестры в Академии Луттенберга. В ее кабинете я увидел вашу картину «Шток-им-Айзен».

— Боже мой, она все еще там висит? — Мадлен с надменным видом подняла глаза к потолку. — Среди всей этой ерунды, которую называют современной живописью, она наверняка выглядит как реликт из Средневековья. Я просила Линду снять эту картину. Она осталась с того времени, когда я работала над другим циклом.

Хогарт указал на картины на стене.

— Все же она довольно похожа на эти.

— Когда художник находит свой стиль, он развивается очень медленно. То, что вы здесь видите, создано в среднем три года назад. В моей мастерской сейчас рождается новый цикл с измененными мотивами и альтернативными техниками, но пока я топчусь на месте.

— Творческий кризис?

— Возможно. — Мадлен пожала плечами. — Сейчас я чувствую себя как рыба, выброшенная на берег, — вздохнула она. — Об этих вещах вашей юной подруге в академии ничего не расскажут.

— Моей дочери, — поправил он ее.

Она с удивлением посмотрела на его руки.

— Вы не носите обручального кольца.

— Моя бывшая жена живет в Амстердаме. — Он уже боялся, что ему придется снова рассказывать эту сказку про магазинчик и ароматические масла, но Мадлен не интересовалась подробностями. Вместо этого она смело разглядывала его.

— У вас не хватает части брови, — заметила она.

— В детстве я обжегся отцовской зажигалкой, когда тайком хотел покурить в сарае.

— Бедняга. — С притворной жалостью Мадлен покачала головой. — И с тех пор вы не курите?

— Пытаюсь