Мельница ангелов - Андреас Грубер

— Надо было бросить еще в детстве.

— Хороший совет.

— Значит, я не смогу соблазнить вас сигаретой?

— Лучше не надо. — Разговор развивался необычно. К тому же Хогарт вовсе не хотел говорить о себе, он пытался найти способ изменить ход беседы. — Почему вы рисуете такое? — наконец спросил он.

Любой другой человек при этом вопросе огляделся бы или хотя бы посмотрел вверх, раздумывая, но Мадлен выдержала его взгляд.

— На протяжении веков Вена неоднократно страдала от эпидемий — чумы, холеры или оспы, — медленно ответила она. — В самый страшный год чумы смерть унесла более двенадцати тысяч жизней. Всегда было одно и то же: сначала умирали люди в пригородах, а вскоре — в центре города. Те, кто имел конные повозки, бежали из Вены. Остальным приходилось оставаться. Страх заражения был настолько велик, что люди сторонились друг друга, и многие умирали в одиночестве. В те времена люди верили, что чума с ее массовыми смертями пришла как наказание Божье за грехи мира. Они действительно думали, что наступил конец человечества. — Лишь теперь Мадлен отвела взгляд в сторону.

— Это не отвечает на вопрос, почему вы пишете такие картины, — заметил Хогарт.

— Трудно объяснить это тому, кто не интересуется искусством. Для этого нужно лучше узнать художницу, заглянуть в ее внутренний мир, разделить ее переживания, понять ее окружение.

И снова она ушла от прямого ответа.

— Картины — зеркало души, — добавила она в заключение. — Так лучше звучит?

Хогарт демонстративно огляделся.

— Ваши полотна мрачные, мотивы простые, исполнение грубое, без радости в деталях. Так выглядит ваша душа?

Она ответила легкой улыбкой, словно слышала такую критику не в первый раз.

— Совершенство достигается не тогда, когда нечего добавить, а когда нечего убрать.

Хогарт догадывался, что ступит на крайне тонкий лед, если начнет обсуждать с этой женщиной искусство, но, поскольку он все равно представился ей автомехаником, терять ему было нечего.

— Не становится ли это нехудожественным, когда все слишком просто? — спросил он.

— Идеальный художник умеет выражать сложные вещи просто, а не наоборот, мой дорогой.

— И как отличить просто хорошее от просто плохого?

— Через ежедневную практику. — Она взяла его руку в свою, и Хогарт почувствовал шершавую кожу ее пальцев. — Для удачной картины мастихин и тряпка часто важнее кисти, — объяснила она.

— Значит, ваши картины совершенны?

— Существует три основных правила для написания идеальной картины. — Мадлен отпустила его руку. — К сожалению, никто не знает, как они звучат.

Вдруг она громко засмеялась, прикрыв рот рукой. Жест, который совсем не соответствовал ее высокомерному поведению.

— Да пошло оно все! — вдруг сказала Мадлен и, рассмеявшись, снова прикрыла рот рукой. Затем приблизилась к Хогарту и прошептала на ухо: — Я вам скажу… мне плевать на весь этот цирк. Я рада, что наконец-то встретила кого-то не из мира искусства. — Она нежно обвила его руку. — Приятно пообщаться с человеком, который говорит то, что думает, а не анализирует каждый мазок кисти.

Хогарт был ошарашен.

— Я думал, вам здесь комфортно. В конце концов, это ваша выставка.

— Я бы предпочла просто выставить картины и распрощаться. Но, к сожалению, это невозможно. Посетители ожидают увидеть меня здесь, чтобы утомлять своими интерпретациями картин. Как будто мне это интересно. Почти никто не спрашивает, о чем я думала, создавая их… почти никто, кроме вас.

— Но я все еще не понимаю, — признался Хогарт.

— Это не важно. — Она заговорщически посмотрела на него. — Я могу остаться с вами до конца вечера?

— Конечно. Мы можем сделать вид, что обсуждаем ваши картины.

Мадлен усмехнулась, и на этот раз это выглядело совершенно непринужденно.

— Отличная идея.

Она немного рассказала о себе, и со временем у Хогарта появилось ощущение, что он тоже должен поведать ей больше. Он продолжал лгать, что работает автомехаником, но упомянул о своей любви к блюзу и джазу, черно-белым фильмам и ностальгическим фестивалям. Он сказал ей, что в свободное время торгует на блошиных рынках и ярмарках виниловыми пластинками и киноплакатами, собирает автографы, среди которых даже есть подписи Фрица Ланга, Альфреда Хичкока и Билли Уайлдера.

Он поведал, что живет в квартире с террасой на Тиволигассе, не выносит мидий, креветок и рыбу, а из-за боли в бедре регулярно бегает. Уже через несколько минут они выяснили, что оба ненавидят ток-шоу, терпеть не могут вынужденную пустую болтовню и предпочитают смотреть старую классику в обычном кинотеатре, а не покупать билет на блокбастер в кондиционированный мультиплекс. Хогарту такие фильмы казались скучными, а у Мадлен болела голова от слишком быстрой смены кадров. Даже их жизненная философия совпадала: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на ложные обязательства. Нужно стараться делать только то, в чем убежден, и встречаться лишь с теми людьми, которых действительно хочешь видеть. Все остальное — пустая трата энергии.

Время от времени он поглядывал на Татьяну, которая рассматривала картины в другом конце зала и, казалось, совсем не скучала.

— Вы голодны? — внезапно спросил он.

Мадлен грустно посмотрела на него.

— Здесь ничего нет, даже стакана воды.

— Мы могли бы пойти куда-нибудь поесть, — предложил он.

— К сожалению, я не могу уйти.

— А потом?

Она задумалась.

— У меня есть предложение. Максимум через три часа вся эта суматоха здесь закончится, тогда я приглашу вас к себе домой на сэндвич с сыром и бокал игристого. Вы согласны?

Хогарт надел свое покерное лицо.

— К тому же у меня есть кое-что в мастерской, что может вам понравиться.

— Неужели еще одна из этих ужасных картин?

Она подмигнула ему.

— Гораздо лучше!

— Ладно, буду ждать сюрприза.

— Хорошо, через три часа выходим. А пока я буду скучать в компании остальных гостей.

Когда Хогарт снова обошел сводчатый зал, на этот раз взглянув на картины уже иными глазами, он всерьез задумался, не обретают ли сюжеты благодаря своей простоте особую выразительность.

Перед картиной «Могильщик» Татьяна подошла к нему вплотную.

— Фух… — Она помахала рукой перед лицом, словно нуждаясь в свежем воздухе. — Ну и длинный разговор.

— И, надо сказать, не самый скучный.

— Это я заметила, — закатила она глаза. — Похоже, ты ее отлично развлекал. Мы слышали ее смех в другом конце зала. — Затем она понизила голос: — Ну, что ты выяснил?

— Пока ничего. Но она пригласила меня к себе. Возможно, там я узнаю больше о ее сестре и Островском.

— Смотри не проболтайся.

Хогарт вопросительно посмотрел на нее.

— Ты разведен и отец-одиночка — ясно?

— Конечно.

— Веди себя прилично, папа. — Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку на прощание, затем подняла два пальца в жесте победы.

Хогарт проводил