Мельница ангелов - Андреас Грубер

— Теперь уже общеизвестно, что в «Уродцах» нет ни одной постановочной сцены, — сказала Мадлен. — Когда узнали, что все показанные там уродливые артисты ярмарок настоящие, критики подняли скандал. В итоге фильм подвергли цензуре, а в некоторых странах и вовсе запретили.

В памяти Хогарта всплыли образы. Реальные или нет — кадры были шокирующими. Он буквально видел перед собой человека-змею, женщину с крошечной головой, живой торс, пытавшийся без рук и ног зажечь сигарету.

— Тод Браунинг умер одиноким алкоголиком от рака. Он так и не узнал, что спустя шестьдесят лет его фильм признали шедевром. Он опередил свое время — как и Альберт Гоген.

— Почему они переписывались?

Мадлен отодвинула несколько палитр и достала потертую кожаную папку.

— Браунинг интересовался научной работой Гогена. Во время съемок тот фактически был его медицинским консультантом. Некоторые из… — она замялась, — пациентов Гогена можно увидеть в черновой версии фильма. Но перед премьерой Браунинг вырезал эти сцены, когда понял, что Гоген был безумцем, ответственным за то, что его пациенты выглядели именно так.

Хогарт взглянул на картины. Тем временем Мадлен раскрыла папку. Внутри лежало несколько отдельных листов с рукописным текстом.

Хогарт подошел ближе.

— Это ведь не…

— Да! Письма Браунинга 1929–1931 годов.

Хогарт провел пальцем по пожелтевшей ломкой бумаге. Его взгляд остановился на подписи Браунинга. У него перехватило дыхание. Это было невероятно. Такое сокровище просто лежало здесь, среди палитр и холстов. Достаточно было опрокинуть стакан с водой, и документы навсегда стали бы нечитаемыми.

— Ты ведь не купила эти письма на блошином рынке?

— От друга-художника из Загреба. Я не могу сказать, откуда они у него. Во время моих поездок в Белград и Бухарест, в румынский портовый город Джурджу и в болгарскую Варну я многое видела. Тогда я лучше поняла свой стиль и свои истинные интересы. — Она огляделась. — Мне понадобилось время, чтобы перенести это из головы на холст.

Хогарт подумал, сколько же времени понадобится ему, чтобы выбросить эти картины из головы.

Они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Эротическое чувство, которое он еще недавно испытывал в хижине, исчезло и сменилось мрачным, болезненным ощущением.

— Это не твой мир, верно? — наконец спросила Мадлен.

Он покачал головой:

— Кроме автографа — нет.

— Пока пишу этот цикл, я хочу оставить его у себя. Потом можешь забрать себе.

— Спасибо, — кивнул Хогарт. Учитывая нынешнее состояние Мадлен, это могло занять годы.

— Еще голоден? — спросила она.

— Чего ты ожидаешь после этих картин?

Она улыбнулась:

— Пойдем наверх, там тебе наверняка понравится больше.

Мадлен оставила керосиновые лампы гореть и прошла через мастерскую. Хогарт последовал за ней к двери, за которой узкая длинная лестница вела на верхний этаж.

* * *

Мадлен не преувеличивала, говоря о жилой части дома. Уютные помещения напоминали гостиную в бревенчатом домике. Торшеры, приглушенные потолочные споты, паркетный пол с толстым ковром, деревянные комоды и уголок для чтения с книжными полками и креслом-качалкой создавали по-настоящему домашнюю атмосферу. Посреди комнаты проходила деревянная конструкция, которая раньше приводила в движение мельничный жернов. Теперь отверстие в потолке было переоборудовано под вытяжку для открытого камина.

Мадлен разожгла огонь в камине. Затем сбросила туфли на высоком каблуке и сняла туникоподобную накидку. Она небрежно уронила ее на пол и босиком ушла на кухню. Хогарт повесил пиджак на спинку стула. Он вытащил из карманов ключи от машины, телефон, зажигалку и сигареты и сгреб все вместе на стеклянной поверхности журнального столика — его старая привычка. Затем он огляделся. На полке стояли книги Горького, Чехова, Солженицына и, конечно, романы Толстого и Достоевского. Среди них выделялись тома Ибсена и Кьеркегора, но они не совсем вписывались в остальную библиотеку. Хогарт задумался, была ли это еще библиотека отца Мадлен или она действительно сама читала эти талмуды.

Он услышал, как открылся и закрылся холодильник. В следующий момент вернулась Мадлен, держа в одной руке бутылку игристого с двумя бокалами, в другой — поднос с бутербродами.

— Это осталось со вчерашнего дня. Тебя не смущает?

— Ничего страшного, если там нет креветок.

— Вот это тебе повезло, — поддразнила она. — Их уже все съели.

Они сели на диван, и Мадлен поставила поднос себе на колени.

— Прошутто, сырные кубики и виноград. Приятного аппетита.

Ее взгляд упал на пачку Stuyvesant.

— Я думала, ты не куришь.

— На всякий случай.

— Ну, ты прямо ко всему готов.

Хогарт открыл шампанское, и они принялись за сэндвичи. В перерыве Мадлен включила пультом стереосистему и поставила CD.

— Шаде, — заметил Хогарт.

Мадлен улыбнулась:

— А ты неплох. Мне особенно нравится ее Love Deluxe.

— Я думал, ты больше по Мэрилину Мэнсону.

Вместо ответа, она прибавила громкости. Хогарт наслаждался мягкими, эротичными фортепианными звуками и неповторимым голосом Шаде. Якобы под эти песни было зачато больше детей, чем под любые другие. На мгновение он снова вспомнил мотивы картин, которые стояли этажом ниже на мольбертах. Какой контраст с этой музыкой! Мадлен была не только многогранной, но и глубоко противоречивой женщиной, которую Хогарт никак не мог понять.

Вдруг она придвинулась ближе, неожиданно подняла юбку вверх по бедрам и села ему на колени.

— Ой! — хихикнула она, заметив, что пролила немного игристого.

Сжав бедра, подалась тазом вперед, так что юбка задралась еще выше. Хогарт задержал взгляд на ее белых бедрах.

— Тебе, похоже, не нравится, когда на тебя давят? — спросила она с игривой угрозой в голосе.

Вместо ответа, Хогарт нежно провел ладонями по ее ногам. Кожа была мягкой и теплой. Выше, на бедрах, он нащупал тугую полоску ее стрингов. Его пальцы скользнули под них.

— О-о… — Мадлен тихо усмехнулась. — Вижу, тебе это нравится. — Она прижалась лобком к выпуклости под его брюками.

Хогарт почувствовал, как кровь приливает к его члену, не перестающему пульсировать.

Она наклонилась к нему.

— Знаешь, как это делает самец богомола? — прошептала ему на ухо.

— Как? — Он попытался подняться, но Мадлен мягко удержала его.

— Медленно… очень медленно, — сказала она, не повышая голоса. — Если он будет слишком смелым или будет двигаться слишком быстро, самка съест его, потому что примет за добычу.

И снова эта коварная смесь эротики, похоти и смерти. Он невольно убрал руки с ее бедер.

— Что с тобой?

— Я…

Мадлен внезапно подалась вперед и поцеловала его. Его затылок ударился о стену, сверху что-то зашаталось, и один из фотоснимков упал на пол. Он машинально посмотрел в сторону.

Она отстранилась от него.

— Да что с тобой такое?

— Это… Линда? — указал он на фотографию. — Раньше у нее были