Покаяние - Кристин Коваль

можжевеловые кусты теснятся по обеим сторонам дорожки и у крыльца, ядовитые ягоды валяются на упавших с тополя листьях – синее на коричневом. Дом Делука в викторианском стиле (как и у Мартины, тоже пережиток расцвета лоджпольских рудников в 1890-х годах) никогда не отличался великолепием, но Ливия всегда вела его той же твердой рукой, какой воспитывала Энджи и Диану. Можжевеловые кусты она могла обкорнать в два раза больше необходимого, но краска на деревянной обшивке и уютных ставнях никогда не была такой облупившейся, по крайней мере не так, как сейчас. Этот лиловый дом кажется еще меньше и неказистее из-за соседних домов – оба новые, построенные на нездешние деньги, и ради того, чтобы дать место этим дворцам, куда владельцы приезжают в отпуск раз в год, сровняли с землей кусочки местной истории. Усталое кресло-качалка с порванным плетеным сиденьем покачивается на ветру на веранде, будто убаюкивая ребенка из канувшего в Лету прошлого Дэвида и Энджи.

Дэвид открывает дверь прежде, чем Мартина успевает постучать. Он в форме, на поясе – пустая кобура, на лице – раздраженное выражение. Мартина взглядывает на часы – не опоздала ли? – но она вовремя.

– Ты бегом бежала? – спрашивает он.

Она выдавливает было смешок – кажется, это самая вежливая реакция, – но выходит фырканье, и она прикрывает рот ладонью.

– В смысле ты, кажется, запыхалась, – говорит Дэвид.

Мартина действительно дышит тяжело, в груди болит, но это уже давно не новость. Изжога из-за всего этого стресса не отпускает. Она делает глубокий вдох, чтобы успокоить легкие.

– Просто воздух холодный.

– Понятно, – говорит Дэвид. – Мне, ну, через несколько минут на работу.

Он провожает Мартину в кухню, где за столом сидит Энджи, сжав губы в линию и обхватив ладонями пустую кружку так, будто в ней горячий кофе и об нее можно согреть руки. Мартина гадает, не прервал ли ее приход ссору; всякий раз, когда она встречается с ними, они как будто не только охвачены горем, но сейчас начнут орать друг на друга либо только что закончили. Она никак не может понять, злятся ли они на Нору или же друг на друга. Или вообще на весь мир. Дэвид, собираясь уходить, натягивает и застегивает пуховик, а Мартина садится и вытаскивает из портфеля предварительную смету расходов.

Обсуждение расходов – самая неприятная часть Мартининой работы, хотя бесплатно она отработала больше дел, чем за деньги. Если она и берет деньги с клиентов, то всегда меньше изначально оговоренной суммы, особенно если они, как ей кажется, не могут позволить себе ее услуги. Голос Сайруса, который ей обычно нравилось слышать, до сих пор звучит у Мартины в голове, напоминая, что она не бесплатное бюро юридических консультаций, что она окончила юрфак не затем, чтобы работать исключительно pro bono. Она делает еще один глубокий вдох – не чтобы втянуть в легкие воздух, а чтобы успокоиться: хоть она и будет вести дело Норы бесплатно, то, что она сейчас скажет, повергнет Энджи и Дэвида в шок. Они уже знают об обвинении в убийстве первой степени: окружной прокурор официально выдвинул его на прошлой неделе, ходатайство о возбуждении дела в отношении несовершеннолетней, по сути, формальность, поскольку он ясно дал понять, что никаких послаблений Норе не будет. Такой вот ярый борец с преступностью. А вчера он объявил новость еще хуже: хочет направить дело Норы из суда по делам несовершеннолетних в окружной суд, чтобы ее судили как взрослую. Гилберт Стаки постоянно терроризирует адвокатов, их подзащитных и судей, пользуясь всеми своими ста девяносто пятью сантиметрами роста и массивным телом, отягощенным пузом, которое отросло от того, что он годами глушил виски на своем ранчо. Мартина дождаться не может, когда он помрет от инфаркта, вызванного высоким холестерином.

Дэвид и Энджи не знают, что защита подозреваемого в убийстве в среднем стоит от двухсот до четырехсот тысяч долларов, но Мартина знает, что таких денег у них нет.

– Четыреста тысяч долларов, – говорит Дэвид. – Твою мать. У нас нет… – Он опускается на стул, и все его тело оседает, как продырявленный воздушный шарик. Он тянется взять Энджи за руку, но та отшатывается и укоризненно смотрит на Мартину.

– Я думала, ты не возьмешь с нас денег, – говорит она.

– Я за свои услуги не возьму, поэтому сумма будет меньше. – Усилием воли Мартина заставляет себя не ерзать на стуле. – Но вам придется оплатить судебные издержки, работу экспертов, которые будут свидетельствовать в пользу Норы, и работу других адвокатов, которых нужно привлечь.

– Насколько меньше? И что за другие адвокаты?

– Такие дела – не мой профиль. Я не смогу вести дело без консультаций со специалистами. И поверьте, вам не надо, чтобы я вела его без консультаций со специалистами.

– Но насколько меньше? – повторяет Дэвид.

– Думаю, выйдет где-то сто – сто пятьдесят тысяч долларов.

– У нас столько нет, – говорит Энджи. – Мы едва сводили концы с концами еще до того, как Нико заболел, а потом мы почти все сбережения потратили на его лечение. А Дэвид не так много зарабатывает, он ведь рейнджер. Как был всегда рейнджером, так им и остался.

Дэвид убирает руки со стола и скрещивает их на груди.

– Ты не работала с тех пор, как Нико поставили диагноз.

Они свирепо смотрят друг на друга с разных концов стола.

– Я постараюсь сократить расходы, насколько смогу, – говорит Мартина.

Их глаза полыхают гневом, и она встает, надеясь уйти до того, как Энджи с Дэвидом взорвутся, но уже поздно. Из-за стресса от случившегося или же они просто несчастливы в браке – сложно сказать.

– Это ты виноват. Это твой пистолет.

– Он лежал в сейфе.

– Кто угодно мог подсмотреть код, когда ты закрывал сейф после работы. Ты не особо осторожничал. – Энджи мнет одну ладонь второй, а потом сцепляет пальцы, будто пытаясь удержаться, чтобы не ударить Дэвида, как она тогда ударила себя.

– Мне что, надо было выгонять всех из комнаты, как только я приходил домой?

Энджи пожимает плечами.

– Даже если так, код – это даты их рождения. Кто угодно бы догадался.

– Нора бы так не поступила, если бы ты уделяла ей хоть половину того внимания, которое уделяла Нико. – Лицо Дэвида перекашивается так, будто он пытается согнать с него мошку.

– Ты серьезно? Ты считаешь, я любила Нико больше, чем Нору?

– Ты сама знаешь, что так и было.

– И ты думаешь, что она это сделала нарочно? Потому что злилась на меня? – Энджи говорит медленно, будто взвешивая каждое слово, обдумывая, как оно звучит и какое несет значение.

Мартина собирает бумаги и осторожно засовывает их обратно в