Зарубежный детектив 2026-14. Компиляция. Книги 1-11 - Брин Гринвуд

* * *

Пока шли к дому, Люк напустил на себя вид бывалого профессионала, сыпал предложениями и советами.

– Главное – не отвлекаться. Входим, забираем то, что нам нужно, – и все. Больше ничего не берем. И без шума. Говорим только по делу. Самое главное: если что идет не так – без паники.

Я повернула за угол, и Люк сказал:

– Зачем сюда? Мне казалось, твой старый дом – не здесь.

– У тебя четвертак есть?

– Что ты…

Я показала на другую сторону улицы. Там стоял один из немногих оставшихся в Локсбурге телефонов-автоматов.

– Кому хочешь звонить? Брось, надо дело сделать.

– Люк, серьезно, заткнись и дай мне четвертак.

Он порылся в кармане и нашел-таки монету, всю в ворсинках. Я стерла эти ворсинки и сунула четвертак в прорезь. Набрала номер отцовского телефона. После десяти длинных гудков повесила трубку. Платный телефон выплюнул монетку обратно. Люк кинулся ее выручать.

– Я позвонила туда. Никого.

– О-о! Толково!

Я засомневалась: надо ли было брать с собой Люка? Но кто-то нужен, по многим причинам: стоять на стреме, помочь, если заклинит окно или дверь, мало ли что… да ладно, это все отговорки. На самом деле мне просто было страшно лезть туда одной. Я всегда была хорошей девочкой. А сейчас собиралась совершить что-то явно плохое, и от этого мне было не по себе. Руки тряслись. Я с трудом сунула четвертак в прорезь.

Всю дорогу мы проделали пешком, на дышавших влагой летних улицах почти никого не было. А вот и дом. Я остановилась, оглядела квартал: нас никто не видит? Мне вдруг вспомнилось детство. Во многом Локсбург вызывал у меня отвращение. Но здесь прошли мои юные годы, и при виде старого дома нахлынули воспоминания.

Дом высокий, трехэтажный, из кирпича, но кажется еще выше, потому что стоит на холмике, и из него открывается хороший вид на город. Купил его мой дедушка, еще молодым, когда работал управляющим в угольной компании и получал неплохие деньги. В те времена это было отличное жилище для преуспевающего начальника. Но когда дом по наследству перешел к моему отцу, шахта уже закрылась, и он превратился в обузу, никому, кроме нас, не нужную – заброшенных домов в квартале стало уже не меньше, чем обитаемых.

На этой улице я летними вечерами гоняла на велосипеде, потом на крылечко выходила мама и кричала на весь квартал: «Лиз! Ужинать!», и я покорно возвращалась домой. Когда мама умерла, папа попробовал перебраться в дом поменьше, но покупателей на наше жилище не нашлось. И мы в нем остались. Я не возражала. Этот дом я любила всей душой. Это был мой замок.

На этой улице отец не раз бегал за школьным автобусом и совал мне в окно завтрак, когда я опаздывала и выскакивала из дома, не поев. В этом доме через год после смерти мамы я проснулась от какого-то приглушенного звука, заглянула в комнату отца – он держал в руке мамино фото в рамочке и плакал. Я тихонько вернулась к себе в комнату и тоже не смогла удержаться от слез.

Были и приятные воспоминания: на этой улице я пропустила Хеллоуин, потому что в тот вечер попала в локсбургскую больницу с воспаленными гландами. На следующий вечер папа велел мне перестать хмуриться и надеть хеллоуинский наряд. И вместе со мной стал ходить по соседям. Потом я узнала, что он накупил конфет и всех соседей обошел заранее. И вот они открывали двери на мой запоздалый хеллоуинский визит и засыпали меня шоколадками, которые им вручил отец, – столько, что они едва поместились в мою сумку.

– Готова? – спросил Люк.

Его голос вернул меня к действительности. Я нащупала в кармане ключ, напоследок оглядела пустынную улицу.

– Туда и обратно, так? – сказала я Люку.

Я не сомневалась, что этот балбес захихикает.

– Ну да, – хохотнул он. – Туда и обратно.

Наверное, он ухмыльнулся. Но я даже не взглянула в его сторону.

Деловой походкой мы поднялись на крылечко. Ключ скользнул в щель, и дверь открылась безо всякого сопротивления. Мы быстро вошли и закрыли скрипучую дверь за собой. Я заглянула в гостиную – она, можно сказать, превратилась в лес. Имоджен постаралась – кругом стояли комнатные растения.

– Эй, есть кто-нибудь? – позвала я.

Люк чуть не выскочил из штанов. Он хотел прикрыть мне рот рукой, но я ее оттолкнула. Испепелила его взглядом «не смей ко мне прикасаться» и закричала:

– Дома есть кто-нибудь? У вас дверь открыта!

Мы посчитали до пяти. Ответа не последовало.

Я подошла к лестнице.

Люк велел мне не отвлекаться и ничего не разглядывать. Но как такое возможно? На меня накинулись воспоминания, а также злоба на Имоджен – она все здесь переделала на свой лад: сняла наши семейные фотографии, а вместо них повесила копии с картин Томаса Кинкейда, такая безвкусица, что захотелось фыркнуть. В старших классах я нарисовала гитару в стиле Пикассо, и папа гордо взял эту картину в рамочку – вместо нее на стене висела вышитая надпись: «Я нашла Господа!»

– Я и не знала, что он потерялся, – пробурчала я и оглянулась на Люка – пусть поржет. Я уже поднялась до половины лестницы, но его сзади не оказалось.

– Где ты? – спросила я громким шепотом.

– Смотрю, что тут есть еще! – откликнулся он из гостиной. – Блин, заставила все растениями! Может, она тут травку выращивает?

– Ты сам сказал, что берем монету и уходим! Что это правило номер один!

– Да, но… сама понимаешь.

– Нет, не понимаю!

– Иногда из правил надо делать исключения.

Я с отвращением выдохнула.

Люк пошел за мной – первый пролет лестницы, коридор. На стенах коридора тоже висело что-то новое, все сплошь аляповатая банальщина. Вышивка изображала улыбающееся лицо и дымящуюся индейку, текст гласил: «Путь к сердцу мужчины лежит через его жилудок!» Наверное, автор этого шедевра – не бог весть какой грамотей. Еще одна вышивка: «Верь, и воздастся тебе по вере твоей!!!» На этот раз без ошибок, но меня резанули три восклицательных знака.

Мы прошли следующий пролет – с меня было достаточно. Забрать монету – и бегом из этого дома. Мы с Люком вошли в старый папин кабинет. Раньше на стене висело десять комплектов монет. Теперь их было только пять. Имоджен наверняка их продала или отдала Чезу.

Сердце мое екнуло.

Если она нашла «Сидящую Свободу» и продала… кажется, сейчас рухну на пол и расплачусь. Эта монета многие годы висела на стене в отдельной рамочке. Когда папе стало хуже, он случайно сбил рамочку