Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

class="p1">«Дорогой Петр! Пишу тебе из больницы. Опять лег. Зачем – не знаю, но, вероятно, и никто не знает. Видишь ли, нужно лечить нервы, а здесь фельдфебель на фельдфебеле. Их теория в том, что стены лечат лучше всего без всяких лекарств… Все это нужно мне, может быть, только для того, чтоб избавиться кой от каких скандалов. Избавлюсь, улажу… и, вероятно, махну за границу. Там и мертвые львы красивей, чем наши живые медицинские собаки…»

Не «медицинских собак» ему следовало опасаться, а чекистских и милицейских ищеек. Те идут по его следу и быстро находят. 28 ноября сотрудники ГПУ появляются в клинике и требуют выдать им гражданина Есенина Сергея Александровича. Но вместо поэта профессор Ганнушкин выдает им справку:

«Удостоверение. Контора психиатрической клиники сим удостоверяет, что больной Есенин С.А. находится на излечении в психиатрической клинике с 26 ноября с.г. и по настоящее время; по состоянию своего здоровья не может быть допрошен на суде. Ассистент клиники Ганнушкин».

Документ подействовал, люди в кожанках на время от Есенина отвязались. Но только на время.

Пациентов разрешено навещать, к Сергею приходят посетители. Приходил и Мариенгоф, с которым он серьезно разругался, но ради прежней дружбы встретился. Мариенгоф вспоминал:

«…Поднимаюсь по молчаливой, выстланной коврами лестнице. Большая комната. Стены окрашены мягкой, тёплой краской. С потолка светится синенький глазок электрической лампочки. Есенин сидит на кровати, обхватив колени.

– Серёжа, какое у тебя хорошее лицо… волосы даже снова запушились.

Очень давно я не видел у Есенина таких ясных глаз, спокойных рук, бровей и рта. Даже пооблетела серая пыль с век…

Есенин говорит:

– Мне очень здесь хорошо… только немного раздражает, что день и ночь горит синенькая лампочка… знаешь, заворачиваюсь по уши в одеяло… лезу головой под подушку… и ещё – не позволяют закрывать дверь… все боятся, что покончу самоубийством…»

В клинике Есенин написал много блестящих стихов (не все литературоведы согласны, что они такие уж блестящие, но это их право, ученые спорят): «Клен ты мой опавший…», «Какая ночь! Я не могу…», «Не гляди на меня с упреком…», «Ты меня не любишь, не жалеешь…», «Может, поздно, может, слишком рано…» и др. – всего 15 стихотворений менее чем за месяц. Мог ли такое сделать психически нездоровый человек, пребывающий в неадеквате?

Но Есенин в те дни был в адеквате. А вообще мы знаем немало примеров, когда гениальность и психические расстройства идут рука об руку. Какой же диагноз поставили поэту в клинике? Лечащий врач Есенина А.Я. Аронсон рассказал общему знакомому, что профессор Ганнушкин не сомневается: у того ярко выраженная меланхолия. Так тогда называли депрессию, которую в ряде случаев современная психиатрия считает опасным заболеванием, сопровождаемым манией преследования, бредовыми идеями, вплоть до мыслей о самоубийстве. В случае с Есениным меланхолия на фоне алкоголизма могла представлять собой гремучую смесь.

Вроде бы на титульном листе его истории болезни, заведенной в клинике в начале декабря, значилось: «Delirium tremens. Hallucinations XI.1925. Кашель, кровохарканье». «Delirium tremens…» в переводе с латинского означает «трясущееся помрачение сознания» – тяжелый острый психоз, развивающийся на фоне алкоголизма. В российской традиции издавна употребляется термин «белая горячка» (товарищ Саахов в «Кавказской пленнице» о Шурике: «Да, да, белый, совсем горячий!»). Но история болезни Есенина не сохранилась, и что именно было написано на титульном листе, документально не подтверждено.

Матвей Ройзман, приятель и ровесник Есенина, московский поэт и литератор, тоже хотел навестить Сергея в клинике на Большой Пироговской. Но приехал туда, когда прием посетителей уже закончился. Доктор Аронсон объяснил Ройзману, что у Есенина сегодня уже было несколько гостей, он волновался, устал и лучше приехать через три дня, чуть раньше приема посетителей, чтобы первым пройти к Есенину.

Ройзман вспоминал:

«Через два дня я зашел по делам в «Мышиную нору» (литературное кафе имажинистов, появившееся в 1925 году на углу Кузнецкого Моста. – О.Ш.) и глазам своим не поверил: за столиком сидел Сергей, ел сосиски с тушеной капустой и запивал пивом. Разумеется, я поинтересовался, как он попал сюда.

– Сбежал! – признался он, сдувая пену с кружки пива. – Разве это жизнь? Все время в глазах мельтешат сумасшедшие. Того и гляди сам рехнешься.

Я спросил, как же он мог уйти из санатория. Оказалось, просто: оделся, пошел гулять в сад, а как только вышла из подъезда первая группа посетителей, пошел с ними, шагнул в ворота и очутился на улице.

…Он плохо выглядел, в глазах стояла тусклая синева, только говорил азартно. Может быть, обрадовался свободе? (А, по Мариенгофу, выглядел прекрасно, «даже волосы снова запушились». – О.Ш.)…Потом писали, что в санатории Есенин поправился и чувствовал себя хорошо. Не верю! Нужно быть нечутким, чтобы не видеть того трагического надлома, который сквозил в каждом жесте Сергея. Нет, санаторий не принес ему большой пользы! И это подтвердилось через несколько дней».

21 декабря Есенин из клиники сбежал. Но не пиво пить, а вообще – без разрешения, без выписки, не пройдя курса в назначенные два месяца.

Доктор Аронсон бегал по всей Москве, по всем есенинским местам, чтобы найти и вернуть своего пациента, но безуспешно.

Какое-то время тот проведет у Мариенгофа, а вечером 23-го отправится в Померанцевый переулок – паковать чемоданы. Хмуро попрощается с Софьей и сестрой Сашей. Куда ехал, зачем?

Очевидно, что решение бежать из клиники и уехать было не спонтанным, а обдуманным. Из писем к Чагину видно, что в конце декабря Есенин намеревался встретиться с ним в Баку. И вдруг переменил направление на Ленинград. Зачем он туда поехал, что собирался делать?

Четверо суток в городе на Неве

Итак, вечером 23-го из Померанцевого Есенин отправляется на двух извозчиках на Октябрьский (сейчас Ленинградский) вокзал. Почему потребовалось двое саней? Потому что в одни сани вещи не помещались. Всего было 5 огромных чемоданов, грузить которые помогал двоюродный брат Илья. Наверняка это были те самые чемоданы, с которыми Есенин вернулся из Америки и которые упоминает Мариенгоф:

«На другой день Есенин перевёз на Богословский свои американские шкафы-чемоданы. Крепкие, жёлтые, стянутые обручами; с полочками, ящичками и вешалочками внутри. Негры при разгрузках и погрузках с ними не очень церемонятся – швыряют на цемент и асфальт чуть ли не со второго этажа.

В чемоданах – дюжина пиджаков, шёлковое бельё, смокинг, цилиндр, шляпы, фрачная накидка. У Есенина страх – кажется ему, что его всякий или обкрадывает, или хочет обокрасть».

Человек, отправляющийся в другой город со «шкафами», кучей вещей на сколько туда едет? Очевидно, что не на день-два, а на продолжительное время, может быть, даже навсегда.

Утром 24-го поезд с поэтом прибывает на Московский вокзал Северной