Последний час - Самюэль Бьорк

Стопка документов.

Отчеты.

Имена.

Финансовые переводы.

Дерьмо.

Зазвонил телефон. Он включил громкую связь, продолжая ошеломленно листать бумаги.

– Фредрик? Ты на связи?

Карри.

– Да. Что случилось?

– Мы его взяли.

– Что?

– Мы его взяли.

– Ты серьезно?

– Абсолютно, – рассмеялся Карри. – Поймали с поличным, в кустах, в кармане блокнот со списком всех жертв. Вот что я всегда говорил: они думают, что самые умные, правда ведь?

– Ты не шутишь?

– Честно, мы его упаковали. Мунк с Анетте уже готовятся к допросу. Все, игра окончена. Можешь приезжать. Что тебе взять?

– Что?

– Пиво или шампанское? Я, конечно, за пиво, а тебе, может, к костюму подойдёт что-нибудь посолиднее?

Бульдог опять рассмеялся.

– Ты серьезно?

– Серьезно, твою мать. Ты едешь или как?

21

Холгер Мунк стоял за большим зеркальным стеклом, скрывавшим его от глаз того, кто находился в комнате для допросов, и не сводил взгляда с мужчины внутри. Тот сидел с опущенной головой, запястья закованы в наручники, прикрепленные к столу перед ним. Не испытывать эмоции – вот что нужно в такие моменты.

Когда он был моложе, и ему впервые довелось оказаться в числе тех, кто смотрел подозреваемому в глаза, Мунк испытывал целую гамму эмоций – от любопытства до ярости, в зависимости от того, в чем обвиняли человека по ту сторону стекла. Но он быстро понял: нужно становиться лучше. И использовать свою любовь к математике в допросе, как в науке. Никаких чувств. Только техника. Нейтралитет.

Потому что – и тут он не раз обжигался, – заранее считать человека виновным было грубой ошибкой. Любой, кто хоть раз смотрел американский фильм, знал это. А Мунк – даже если бы поставил дом на то, что подозреваемый перед ним виновен, – не раз убеждался в обратном. Он ошибался. Поэтому начал учиться. Читал все, что мог найти. Проходил не только обязательные курсы, но и все дополнительные. И со временем в нем будто что-то щелкнуло. Все встало на свои места.

Никаких чувств.

Только метод.

Мужчина в комнате напротив сжал кулаки и слегка покачал головой. Лицо, изрезанное морщинами, глаза темные, холодные. Под сорок пять, может, пятьдесят. Татуировки на руках, даже на пальцах: по одной букве на каждом – LOVE, HATE[11]. Когда-то черная футболка выцвела, ворот растянулся, рукав порван. Редеющие волосы начали седеть. Нос крупный, тонкие губы стиснуты. В уголке рта застарелая трещина. Щетина тоже с сединой. Лицо скрыто под капюшоном спортивной куртки.

Нетрудно понять, почему полицейские сразу заподозрили неладное. Мунк бы и сам предположил, что у того за плечами досье длиной в вечность. Бывший байкер? Старая, выцветшая татуировка на правом плече – 1 %.

«Однопроцентники». Так они себя называли, вроде? Самые отъявленные, те, кто гордился своим внезаконием.

Какой у него мог быть мотив? Судебная тяжба? Чувство несправедливости? Или просто глухая ненависть ко всему обществу, желание мстить за собственную отверженность, как у многих из них?

Нет.

Два шага назад.

Никаких предположений.

Пока только наблюдение.

Дверь тихо отворилась, и в комнату вошла Анетте.

– Есть что-нибудь? – спросил он.

Она покачала головой.

– Ничего по отпечаткам? Имя? У него нет досье?

– Абсолютно чисто, – ответила Голи.

– Странно…

– Согласна, – кивнула Анетте и достала из прозрачного пакета с уликами записную книжку. – И его отпечатки только на ней.

Она положила ее на стол перед ним.

– То есть мы до сих пор не знаем его имени?

Анетте покачала головой.

– За все время задержания он не сказал ни слова. Только «нет», когда его спросили, нужен ли ему адвокат.

Мунк обернулся к ней:

– Не захотел адвоката?

– Похоже на то.

– Странно…

– Полностью согласна. Но это его право.

– Значит, мы можем начинать?

– Как только будешь готов, – кивнула Анетте на зеркало. За ним сидел мужчина, опустив голову и уставившись в стол.

– Все, что нужно, в этой записной книжке? – спросил Мунк.

– До мельчайшей детали, – подтвердила Голи, пролистывая страницы.

– Мария Симонсен. Альфред Беккер. И еще восемь имен. Полная контактная информация, какие объекты использовать, в каком порядке и где именно. Вот, например, номер три – следующий: Тор Лангхус. «Лжец». Корабль Викингов. Кусок угля. Книга об индейцах.

– Мы уже?..

– Конечно. Мы связались со всеми, начали принимать меры безопасности. Если он работает не один, мы это учли.

– А Тор Лангхус?

– Пенсионер, бывший проводник, – кивнула Анетте.

– Черт, – пробормотал Мунк.

– Что?

– Прости, я не успел тебе рассказать. Это Миа выяснила у Беккера. Книги. Он специально оставлял их, чтобы мы могли найти следующую цель.

– А, вот почему американская история, – кивнула Анетте.

Она ничего не сказала, но он видел по глазам: она думала о Мие Крюгер.

Когда он притащил Мию к ним в разгар прошлого дела, Голи была настроена скептически. Но очень быстро поняла, что он прав. Это был талант. Уникальный. Настоящий дар.

Он почти почувствовал стыд в доме Беккера, будто сам был дилетантом, когда Миа объясняла, как все устроено.

Миа Крюгер.

Он невольно улыбнулся.

Книга о поездах.

Следующая цель.

Проводник.

Почему?

Какая между ними связь?

Мария Симонсен – адвокат.

Альфред Беккер – профессор истории.

И вдруг бывший проводник?

Нет.

Снова шаг назад.

Никаких догадок.

– Ты хочешь допросить его один или?.. – спросила Анетте.

– Вместе, – кивнул Мунк и первым вышел в коридор, направляясь к двери в комнату для допросов.

22

Йессику Блумквист встретили аплодисментами, когда она вышла из лифта на четвертом этаже здания «ВГ». Все стояли. Хлопали. Но ощущение было такое, будто это происходило не с ней. Будто это была какая-то другая женщина, которая сдержанно кивала, подходила к дурацкому колоколу, в который журналистам полагалось звонить в случае большой удачи – награды или громкого расследования. Она всегда ненавидела этот звук. Все это напоминало ей детский сад. Или дешевое рекламное агентство.

Ура, мы получили нового клиента. Ура, еще одна продажа.

Но времена изменились. Медиарынок сильно трансформировался за последние годы. Сокращения, экономия, падение качества, все ради цифр внизу отчета. Таблоидность, глянец, сплетни. Лица. И, если совет директоров протолкнет новую пятилетку, будет еще хуже.

Недавно она брала интервью у журналиста старой школы. По другому делу. Но, закончив, не сдержалась и спросила: «А как вы сейчас смотрите на индустрию?» Он долго молчал. Потом сказал то, что она не могла выбросить из головы: «Общество получает те новости, которые заслуживает».

В точку. Люди хотят слухов. Хотят знать, кто с кем спит из знаменитостей. Где отдыхает королевская семья. Деньги – вот все, что имеет значение.

Если мы не продадим газету,