Два тревожных дня майора Ковалева - Василий Васильевич Моисеев

послание до конца. И задумался. Оказывается, несколько дней назад «девятка» наведывалась в Казахстан, куда Бурков ездил в командировку по старым «советским» связям. Давнишняя любовь к автопутешествиям на этот раз вышла для Буркова боком, его приезд на машине вызвал у добрых старых знакомых желание передать небольшую посылку для рязанских родственников. Бурков не имел ничего против, он был даже рад оказать им услугу. В прежние времена загрузил бы посылками целую машину и не спросил бы ни слова о их содержании. Но времена меняются. Во времена нынешние Казахстан с Россией разделяла граница с пограничной и таможенной службами, вынуждая Буркова поинтересоваться содержимым посылки. Он так и сделал. И конкретного ответа не получил. И категорически отказался.

Такова вкратце «казахстанская» часть приключившейся с Бурковым истории, получившей продолжение в Рязани.

По мнению Буркова, казахстанские «партнеры» так и не отказались от своей задумки переправить посылку в его машине. Времени у них для этого хватало. Даже на бортировку колес. Этим и объясняется странная кража в Рязани. В колесах явно что-то было. И было очень ценное, чтобы пойти на устранение свидетеля, коим случайно оказался Бурков. Отсюда и авария с лобовым столкновением, заведомо подстроенная. Отсюда и его беспокойство за свою жизнь. Даже в больнице, где за ним неусыпно следит «студент».

М-да, круто расписал контуженный, не каждый писатель сможет. Лихо закрутил сюжет. Вся казахстанская и российская мафия ополчились против бедного Буркова. Такое противостояние по силам разве лишь Джеймсу Бонду, да и то в молодые годы. А где уж там немощному Буркову, прикованному растяжками к металлической больничной койке… Тут впору всю рязанскую милицию на ноги ставить. Вот комик.

Дмитрий не сдержался от усмешки. Однако записку положил в карман достаточно аккуратно, оставляя в своих скептических убеждениях маленькую долю для разных предположений. В работе оперов всякое бывает.

Глава 10

Случайный очевидец лесного «костра» Михаил Прошин появился в кабинете Ковалева около пяти часов вечера, когда майор уже нетерпеливо поглядывал на часы и начинал жалеть, что не послал за важным свидетелем машину. Отговорил его в этом сам Прошин, для которого появление возле дома милицейской машины воспринималось не иначе как поводом для друзей лишний раз позубоскалить. Лучше пешком через полгорода протопать, чем у них на глазах взобраться в милицейский уазик. Тогда уж точно припомнят все его хлопоты с оружейным глушителем и на веки вечные запишут в арестанты.

В душе свидетеля не нашло отклика и предложение майора прислать машину не к дому, а в любое назначенное место, и в этом случае Сингапур тоже побоялся быть замеченным кем-то из знакомых. Второй вариант бывшему морскому волку показался и вовсе неприемлемым, потому что любой скрытый контакт с милицией может быть расценен как тайное сотрудничество с этой конторой. Не хватало еще на старости лет попасть в разряд ментовских осведомителей и сексотов. Чтобы скрытно кого-то закладывать… Про такое подумать неприятно. Поэтому и поездку с опергруппой в лес, к месту сожжения трупа, Сингапур также постарался не афишировать. Хотя, понятное дело, в прямых свидетельских показаниях нет ничего предосудительного, и нет никакой причины скрывать от следствия увиденное. Если всего бояться, ничего и никого не замечать, то в перспективе самому можно оказаться в лесу не с рюкзаком за плечами, а в таком же мешке, как и тот несчастный. В собственном подъезде не чувствуешь себя в безопасности, вот до чего преступность расползлась. В одиночку с ней ментура не справится, силенок не хватит. В этом Сингапур не сомневался, поэтому свои показания воспринимал не иначе как исполнением гражданского долга и искренне надеялся на их важность.

Если б не множественные морщины, избороздившие добродушное круглое лицо Сингапура, он выглядел бы гораздо моложе своих пятидесяти лет. Не молодили бывшего «моремана» и два сплошных ряда золотых зубов, а вот внимательные глаза лучились неувядаемым задором. Он явно принадлежал к категории людей, от жизни не устающих и норовивших взять от нее как можно больше. В сознании таких мужчин женщины и вино занимают далеко не последнее место.

В кабинете оперативника Сингапур держался с достоинством, виденную в лесу картину обрисовал правдиво, без излишеств и без малейшего желания выпятиться. А такой грешок за некоторыми свидетелями водится, иной так раздует увиденное, что впору играть всемирную тревогу. В изложении же Сингапура страшная картина выглядела буднично и приемлемо, словно речь шла о привычном пикнике. Вроде приехали три мужика, развели огонь для сугреву, а чтобы не жечь впустую бензин, подкинули в костер немного мяса. По крайней мере, перед оперативником предстала примерно такая картина. И не сразу можно было догадаться, какое волнение скрывается в душе свидетеля за этим напускным спокойствием и наигранным равнодушием. Оно и понятно, потому что для любого нормального человека подобное зверство не может пройти бесследно, не каждый человек может спокойно созерцать смерть животного, а уж про жуткую кончину существа себе подобного нечего и говорить. Особенно когда сам находишься на волоске от смерти и получаешь возможность осознать цену не чьей-то жизни, а именно своей. Надо полагать, в те тягостные минуты Сингапуру при всей огромной любви к себе и неуемной жажде жизни вряд ли приходила высокая ставка за свою голову. Какая уж ставка, если все зависело только от случая. Не сидел бы он сейчас в этом кабинете, вздумай кто-то из лесных бандитов сделать полсотни шагов в его сторону. Или прикати он на «макаке» на пять минут позже. В самый разгар угодил бы – и схлопотал бы по самое дальше некуда. И дробовик с глушителем не спас бы.

Оперативник, похоже, обладал даром читать чужие мысли. Улыбнулся:

– Ну, а глушитель-то зачем понадобился? Какой от него прок, если у нас вся охота на зайцев да на уток. В чем смысл?

Майор настроен был миролюбиво, чувствовалось, что вопрос к усовершенствованному грозному оружию никакого подвоха не содержит, а вызван лишь обычным интересом. Сингапур тоже улыбнулся:

– Сам не знаю, на кой хрен он понадобился. Втемяшится иной раз дурная задумка в башку и покоя не дает, пока руки к ней не приложишь. Утиная охота на это надоумила, когда просидел однажды в засаде всю ночь на озере. Замерз как цуцик, баклажка только и согревала, пока не опустела. Но уток дождался, на рассвете целая стая прилетела. Жирные, откормленные, все как на подбор. Подождал, пока на воду сели, шарахнул из дробовика. Двух взял, а остальные – вжик и улетели. Выстрела испугались. Вот тогда и подумал о глушителе, ведь втихую