Коррида с предателем - Ирина Владимировна Дегтярева

Через три дня они снова сели в «Хорьх» и отправились к озеру Мауэрзи[11]. Как позже узнал Анатолий, именно туда из Цоссена еще в 1939 году перебралось 12-е управление генштаба германских вооруженных сил, так называемые Иностранные армии Востока — армейская разведка, действовавшая на русском фронте. Именно в это управление приехал Ланге решать какие-то свои дела. Толя понял, что он здесь свой. Знали не только его, но даже его «Хорьх», запыленный, забрызганный грязью. Когда он проезжал мимо шедших по улице офицеров, они отдавали честь. Это был маленький поселок на берегу озера.

Ставка Гитлера «Волчье логово» находилась километрах в тридцати отсюда. И Ланге поехал туда сразу же, оставив мальчишку в своей комнате, стоявшей все эти месяцы запертой на амбарный замок.

— Приберись здесь, — велел он. — Ведро и тряпку возьми у коменданта. — Заметив разочарование, которое Анатолий не смог скрыть, Ланге рассмеялся: — Per aspera ad astra. Путь к учению не будет легким. Я был учеником мясника, прежде чем стать тем, кем стал… Воду возьми в озере. Как следует убери наше логово, — он усмехнулся, явно подразумевая, что у него логово не хуже, чем у Гитлера. — Я переговорю с начальством, и что-то мне подсказывает, что мы здесь не задержимся.

Ланге даже кителя не измял в поездке, оставался свежим, словно и не было ночного бегства из-под бомбежки. Толя проводил его взглядом сквозь пыльное оконное стекло и запоздало испытал душный страх. Он даже распахнул скрипучие створки окна, чтобы глотнуть свежего воздуха. С озера пахло илом, как обычно пахнет любое озеро. Свистела в камышах на болотистом берегу птица. Другая отвечала пением, напоминающим дробь.

Паника, охватившая Анатолия, отступила. «В конце концов, я жив. Ланге человек рассудительный. Хотя до конца непонятно, какая ему выгода возиться со мной». Толя относил заботу немца к тому, что Ланге видел в нем младшего брата или даже сына.

Ведро Толя обнаружил за дверью в комнате и пошел на берег озера. Тут была оборудована пристань и организован небольшой пляж. Анатолий зачерпнул воды и, поставив ведро у ног, засмотрелся на сверкающую от взошедшего солнца поверхность огромного озера. Он еле различал противоположный берег.

Подошел молодецкого вида офицер в расстегнутом кителе, потягиваясь и, кажется, собираясь искупаться. Он покосился на мальчишку.

— Ты приехал с Ланге? Я его сосед по дому. Давненько Анкэля не видел. Он что, поскакал докладываться к Гелену?

— Я не знаю, герр…

— Нойман, — подсказал немец, стягивая китель и оставшись в белоснежной нижней рубашке. — Здесь вода как в пруду около моего дома в Баварии. Теплая, словно маслянистая. Я только опасаюсь задницей наткнуться на церковный крест. — Он захохотал своей шутке, которую Анатолий не понял.

— Как это? — спросил юноша.

— Местные рассказывали, что церковь и кладбище оказались под водой еще в семнадцатом веке, когда вдруг вода в озере прибыла на несколько метров. Где-то тут они, под водой. — Он стал снимать ботинки, усевшись на песок. — У тебя странный акцент.

— Я из деревни, — торопливо ответил Толя, вспомнив, что о нем говорил Ланге тому толстяку в машине.

— А как тебя зовут?

Анатолий отвернулся, растерявшись. Он напрочь забыл имя, записанное в его документах. Стоя спиной к Нойману, Толя быстро достал документы, прочел имя и радостно прервал паузу:

— Гантрам Кляйнер.

Нойман кивнул, уже утратив интерес к мальчишке. Он похлопал себя по бледной впалой груди и устремился к воде. У самой кромки скинул подштанники и, резво припрыгивая, поскакал в воду, повизгивая, как женщина.

Ругая себя за беспечность, Анатолий побрел к дому, согнувшись под тяжестью ведра, повторяя про себя: «Гантрам, Гантрам Кляйнер…»

Он прибрался в комнате и уснул, разложив одну из раскладных кроватей, которые перегрузил в комнату Вилберт, когда они приехали в домик на озере. Сквозь сон Толя слышал плеск воды, кто-то купался и катался на лодке, звучали смех и немецкая, все же чужеродная речь. Но он все равно то и дело вздрагивал и просыпался, словно слышал взрывы. Война своей тенью накрывала его и здесь, у мирного озера. Шелест камышей напоминал шорох летящей мины.

К вечеру вернулся Ланге. В штабе из него словно все соки выжали. Он осунулся, но не выглядел расстроенным. Удовлетворенно оглядел чистую комнату и пошел купаться, пока верный Вилберт накрывал на стол. Они привезли хороший паек: консервы и бутылку красного вина.

За столом Ланге сообщил:

— Едем в Лейпциг, я тебя пристрою, а там поживем — увидим, как будут развиваться события на фронте. Однако мой шеф настроен пессимистично. Конечно, «Свобода — цель! Победа — стяг!» — как поется в одной песенке. Но для нас это кончится трагедией. Завернут нас в этот стяг и на кладбище снесут.

Анатолий не был настолько наивен, чтобы не понимать — за доброту и протекцию со стороны Ланге придется расплачиваться. Что Анкэль мог взять с нищего мальчишки, чужака? Уже тогда Толе в голову закралось подозрение, что немца как раз интересует то, что он из СССР и его знание русского языка. Смущало, что Ланге сразу же не привлек его для разведдеятельности, не отправил в спецшколу, а настаивает на обучении на химфаке университета.

Весь следующий день они провели в машине и добрались все-таки до старинного города Лейпцига. Их несколько раз останавливали комендантские посты, но Ланге вел себя спокойно, высокомерно, и подобные проверки не затягивались.

Мрачноватое здание университета привело Анатолия в тихий восторг. Все тут было именно так, как он себе представлял. Академично. Торжественно. Как в годы, когда здесь учился Ломоносов.

И главное, Толя не стал в университете чужаком, никто не догадывался, что он не местный. Год дружбы с Ланге не прошел даром, позволял ему общаться по-немецки свободно. Анатолий понял, что тут все говорят так: растягивая согласные, переделывая общеизвестные слова на свой саксонский манер. И все-таки он многое не понимал. Однажды, когда ехал в трамвае, сосед пробормотал ему что-то вроде: «геензеефлееш». Он долго не мог взять в толк, при чем тут гусиное мясо. А оказалось, что ему сказали: «Не могли бы вы…» — не договорив фразу: «подвинуться». Жестами досказали то, что имели в виду.

Когда перевалил через половину первый год учебы, Анатолий уже начал забывать и темный, обесточенный по ночам Львов, и тетку с ее поваром-ухажером, бомбежки и самого Ланге, который помог ему, но стал отходить на второй план памяти. Жизнь в Лейпциге не протекала безоблачно, Анатолий жил впроголодь, мерз в едва отапливаемой квартире, которую делил с еще двумя студентами.