Коррида с предателем - Ирина Владимировна Дегтярева

— А должен? — надевая другие очки, которые достал из нагрудного кармана пиджака, спросил Кречмер. Увидев офицера на фотографии, он испуганно поднял глаза на Кёне: — Почему вы показываете фотографию именно мне?

Кёне неодобрительно покосился на Тихонова. Он явно считал, что к профессору сначала надо найти подход, расслабить его, а не огорошивать сразу вопросами о нацистах. Здесь до сих пор велик страх быть уличенными в связях с ними.

— Профессор, вы не волнуйтесь, нам просто необходимо установить… — Кёне беспомощно оглянулся на Тихонова.

— Установить, бывал ли этот человек когда-нибудь в университете. Я понимаю, вы не можете знать всех, тем более что прошло много лет, но вдруг…

— Но позвольте, как я могу его не знать? Мы учились вместе на химфаке. Это Симон Буркхард. Но я не имею никакого отношения к его дальнейшей судьбе в качестве офицера.

— Да я и не сомневаюсь. А имя Анкэль Ланге вам о чем-то говорит?

Задумавшись, профессор пожал плечами и снова стал смотреть на фотографию. Уже немного успокоившись, он сказал:

— Симон был одним из лучших студентов. Если бы он пошел в науку, его ждало большое будущее. Он получил звание «доктор философии» незадолго до войны.

— Философии? Он же химик, — удивился Тихонов, но Матиас ему пояснил, что это звание в немецкой иерархии научных степеней не имеет отношения к философии, а обозначает, что такой человек в своей сфере деятельности может рассуждать и оперировать фактами самостоятельно и оригинально, не подавляемый авторитетами в науке.

— Он мог получить и доктора химии, — с сожалением заметил Кречмер. — Это все, что вы хотели от меня узнать? Да, я его помню.

— А во время войны он не заезжал сюда? — Сергей достал фотографию Кондратюка и вертел ее в руках. Он чувствовал, что профессор не будет до конца искренен.

— Не помню.

— А этого человека вы не видели?

Профессор долго вглядывался в фото и наконец, вздохнув, признался:

— Я вас обманул. Вы, видимо, знаете больше, чем я помню… Только сейчас вспомнил. Буркхард действительно приезжал незадолго до конца войны. Я тогда очень испугался, и, наверное, сработал защитный механизм психики — я и в самом деле забыл о том его визите. Люди уже понимали, что война закончится плохо для немцев и общение с военными не сулило ничего хорошего. Да…

Он надолго замолчал, погрузившись в глубокие раздумья. Кёне не вмешивался. Он прошелся по аудитории, встал у окна и замер там, созерцая окрестности. Из окна виднелась лужайка.

— Это был вечер. Я уже собирался домой. Честно сказать, умирал от голода. Это чувство преследовало меня почти все годы войны. Я жил тут неподалеку. И внизу в дверях столкнулся с Симоном. Не сразу его узнал. Испугался. Он в форме был и с мальчишкой. Вот с этим, — профессор постучал ногтем по фотографии, лежащей у него на колене. — Пришлось возвращаться в аудиторию. Здесь мы и сидели, — Кречмер провел рукой по столу. — У Симона с собой оказались колбаса, хлеб и консервы. И коньяк во фляжке. Мы выпили.

— Он попросил пристроить мальчишку в университет? — догадался Тихонов.

— Верно. Начинался учебный год. Он попросил устроить парня лаборантом и студентом. Сказал, что тот одаренный химик. Так и вышло. Гантрам Кляйнер, да, точно, так звали парня.

— Вы убеждены, что это именно он на фотографии?

— Ну да! Гантрам Кляйнер.

— После этого вы Симона не видели? — Сергей слушал профессора, облокотившись о высокий стол, стоящий на возвышении, — что-то типа подиума или сцены.

— Нет-нет. Хотя… Вот вы сейчас стали расспрашивать… Детали всплыли. А к тому же вы напомнили мне про Кляйнера. И вот теперь я думаю, что, может, и видел Симона…

— Это как? — вмешался Матиас, подошедший от окна.

— Сейчас точно не вспомню, в сорок шестом или уже накануне раздела Германии… Приехал за Гантрамом какой-то человек. Я даже не знал, что Кляйнер уезжает, бросает университет. Позже сказали его однокурсники.

— Как выглядел тот человек?

— Я видел его издалека… Послушайте, прошло почти сорок лет. Вы шутите? Скажите спасибо, что я хоть что-то помню. Я в окно смотрел, вот в это, куда господин Кёне только что глядел. Тот мужчина был плотный, в сером плаще и коричневой шляпе, с зонтом, о да, у него был зонт-трость… — Профессор смутился, понимая, что это меньше всего волнует товарищей из госбезопасности. — Мне подумалось тогда, что это родственник юноши… Хотя теперь, по прошествии времени, я склоняюсь к мысли, что мужчина был из спецслужб.

— Так что насчет Симона? — напомнил Тихонов, игнорируя последнее замечание Кречмера, не желая на нем акцентироваться.

— А, ну да. Вечером того же дня мне пришлось ехать на вокзал, встречать с вечерним поездом племянницу. И там, в вокзальном кафе, мне показалось, что я видел Симона, одетого тоже в гражданскую одежду.

— Ну и как же вы его опознали, по каким признакам? Вы его хорошо разглядели? Он сидел один?

— В том-то и дело. Видел мельком и издалека. Он сидел вполоборота. Спиной ко мне сидел, кажется, Кляйнер. Отчетливо я узнал только третьего, и то по зонтику. Вы не подумайте, что я зациклился насчет зонтика… Просто в то время я хотел купить такой же. Старый у меня совсем продрался. Торчали спицы во все стороны. А поскольку я пригласил к себе племянницу с четырьмя детьми-сиротами, затраты возросли. Муж у нее погиб на фронте. В общем, я обращал внимание на зонты из зависти, если честно. Очень надоело промокать под дождем. Мокрая одежда — лишние дрова, а следовательно, дополнительные расходы.

— Почему вы вообще запомнили тех троих? Кого вы узнали наверняка?

— Пожалуй, толстяка в сером плаще. Спина, мне показалось, принадлежала Кляйнеру. Ведь я утром видел их вместе, ну и подумал… А Симон… Я спешил и не разглядывал, а когда шел обратно уже с племянницей, эти трое ушли.

— Необходимо записать все, что вы мне рассказали. Матиас, важно зафиксировать опознание по фотографиям Кляйнера и Буркхарда. Да, и вот еще что, господин профессор, а вы не заметили ничего необычного в Кляйнере? Как он разговаривал? Не было ли какого-то специфического акцента?

— Пожалуй. Но Симон пояснил, что мальчик из деревни, какое-то время жил в Австрии. Я не вдавался в подробности. Мне не пришлось вступать в конфронтацию со своей совестью. Парень одаренный, и я принял его без колебаний.

— Матиас, лучше на печатной машинке все напечатать. — Тихонов заметил, что коллега достает из