Коррида с предателем - Ирина Владимировна Дегтярева

— В моем кабинете есть машинка. — Кречмер показал на дверь за своей спиной.

Матиас сам сноровисто совладал с машинкой и напечатал что-то вроде протокола. Профессор поставил витиеватую подпись на своих показаниях.

К вечеру Кёне с Тихоновым добрались до Берлина. По дороге остановились только однажды, когда Сергей заметил магазин детской одежды. Хотелось купить что-нибудь Лешке и еще не родившемуся ребенку.

Оказавшись один в номере, Сергей стал собирать сумку, планируя улететь завтра же. Ему осталось только взять копии документов из архива по Ланге и, поприсутствовав днем на торжественном обеде с офицерами Штази, вылететь в Москву.

Он уже лег в постель, когда позвонил Матиас:

— Товарищ майор, я зашел на службу, и мне дежурный сказал, что звонил профессор. Я перезвонил ему. Так он вспомнил про этого парня с фотографии. Когда Кляйнер приехал в университет с Симоном, то одет был в форму. То, как он мне ее описал… Похоже, Кляйнер был в звании СС-Манн. Солдат.

— Спасибо, Матиас! Это очень любопытно, но мне теперь надо снова ехать в Лейпциг, чтобы получить дополнения к показаниям. И еще вот что, я совершенно забыл. Ко всему тому, что мы успели выяснить, нам неплохо было бы получить выписки из архива университета. Там должен упоминаться Кляйнер.

— Мы поступим проще. Я пошлю туда нашего сотрудника из местного управления. Он завтра к обеду привезет показания. Уедете не с пустыми руками.

1944 год

— А что будет там? Куда мы поедем? — Анатолий испытывал замирание, как когда-то на качелях, подвешенных отцом под огромным тополем — доска на веревках, на которой он раскачивался до одури. И на него сыпались осенние листья…

— Сейчас мы отправимся в Пшемысль, — Ланге назвал город на польский манер, хотя уже почти пять лет он относился к Советскому Союзу и вернул свое древнее название — Перемышль. — Оттуда на Запад. Сначала в Восточную Пруссию. Здесь мне делать больше нечего. Тебя устрою в университет. Наверное, в Лейпцигский, где я сам учился. Там поглядим. Пока что наша задача выбраться живыми. Внизу ждет «Хорьх». Тебе повезло, что я тебя застал. Иначе уехал бы один. Что у тебя? — Он заметил, как Анатолий прижимает к груди сверток.

— Книги.

Ланге повесил фонарик на карман кителя, не выключая, и стал спускаться, не дожидаясь Анатолия. Тот заспешил следом.

— А как же одежда? — на бегу спросил он. — Мне даже переодеться не во что.

Немец промолчал, а уже когда они подошли к серо-зеленому «Horch 901» с брезентовой крышей, он достал сумку из машины.

— Переоденешься на заднем сиденье. И говори теперь только по-немецки. Забудь русский, если не хочешь попасть в большие неприятности. При шофере не болтай лишнего.

В сумке Анатолий обнаружил форму с черными погончиками СС-Манн. Как объяснял ему раньше Ланге, два младших чина в войсках СД были эсэсовские. Сейчас в мгновение ока Ланге произвел его в солдаты РСХА (Главного управления имперской безопасности).

Когда Анатолий нащупал в кармане кителя картонную книжечку, достал ее и подсветил фонариком, который отыскал в сумке с формой, то прочитал, что это удостоверение СД-Манна Гантрама Кляйнера.

Кондратюк почувствовал, что ступил на зыбкую почву. Испуганно взглянул на Ланге, но тот уже дремал, откинув голову на спинку жесткого сиденья.

Вилберт, водитель, молчал и без конца курил. По дороге из города они остановились лишь однажды, и к ним в машину сел толстый офицер с большим портфелем, раздутым, как и его хозяин. Когда проблеском кабину осветил свет от дома, загоревшегося от прямого попадания бомбы, Толя увидел, что новый пассажир офицер генштаба (Ланге недавно снабдил мальчишку брошюрой, содержащей знаки различия родов войск и званий). Толстяк был, очевидно, выше Ланге по рангу и званию, но, заискивающе улыбаясь, протянул руку младшему офицеру. На мальчишку бросил лишь мимолетный взгляд.

Они ехали всю ночь. То и дело останавливались из-за перемещения пехотных войск и техники. Анатолий таращил глаза в темноту, пока двигались с выключенными фарами. Затем Вилберт все же включил фары и осветил пыльную дорогу с блестящими вкраплениями продолговатых луж. Видимость ухудшилась. Теперь виднелось только полотно дороги с глубокими колеями от тяжелой техники.

Анатолий подскакивал на колдобинах и чувствовал себя словно во сне, понимая, что вот-вот «Хорьх» пересечет довоенные границы Союза и обратного хода не будет. Изолированный в оккупированном немцами Львове, Толя плохо представлял, как продвигаются немцы вглубь Союза, насколько сильное сопротивление оказывают советские войска.

Но то, что они оказались на подступах ко Львову, пусть и спустя три года глухой оккупации, это многое значило. Анатолий испытывал двойственность. С одной стороны — знай наших! А с другой — как бы ноги унести! Тревожило затаенное чувство вины, но он оправдывал себя тем, что просто хочет учиться. А война встала черным заслоном на его пути к образованию. Нельзя же отложить свою жизнь на потом.

Ехать от Львова до Перемышля около ста километров. Но время пути растянулось почти вдвое. Добрались через три часа. В темноте. Все это время Ланге подремывал, лишь изредка приоткрывая глаза и перебрасываясь ничего не значащими фразами с толстяком из штаба. Анатолий уловил из их разговора лишь одно полезное для себя — Ланге назвал мальчишку своим адъютантом, дальним родственником из деревни. Толя не обиделся. Он догадывался, как рискует Ланге, взяв его с собой.

Они высадили штабного у какого-то темного здания (непонятно, как вообще Вилберт ориентировался в городе ночью). Ланге собирался переночевать в Перемышле и отправиться дальше уже утром. Но утром стало известно, что советские войска захватили Львов.

Отъезд отложился на несколько дней. Ночевали они в частном доме. У Вилберта в машине оказались две раскладные кровати. Ланге лег на хозяйскую, а шофер и Анатолий на раскладные. Общение Толи с майором сводилось к односложным предложениям. Мальчишка и не лез к нему с разговорами, особенно при Вилберте.

Анатолий сидел в чужом доме все эти дни, невольно слушая разговоры хозяйки и ее сестры. Они говорили то по-русски, то по-польски, не подозревая, что Анатолий понимает. Он расположился у окна с книжкой на коленях и апатично смотрел то на яблоню за окном, то на капли застывшей смолы на грубой доске подоконника.

Женщины обсуждали восстание Армии Крайовой в Варшаве. Война бурлила кругом, и так хотелось выбраться на твердую почву. Сидеть в тихом чистом кабинете, чтобы чай с сахаром в стакане с подстаканником, листать интересные научные журналы, чтобы пахло чернилами, чаем и старыми