Коррида с предателем - Ирина Владимировна Дегтярева

Юми постепенно прониклась к нему большим доверием, все-таки совместная жизнь вызывает привязанность. И Анатолий стал меньше ощущать на себе ее профессиональное внимание. А вскоре с ним встретился его куратор из ЦРУ с серьезным и долгосрочным заданием.

1987 год

Трофимов после отъезда Тихонова в ГДР времени даром не терял. Он чувствовал, что где-то на краешке сознания таится воспоминание о событиях двенадцатилетней давности. Но Николай тогда еще учился в Высшей школе КГБ, и в силу определенных обстоятельств это прошло мимо, не отпечатавшись в памяти.

В ПГУ Трофимову никаких архивных материалов не выдали. Просто не смог получить доступ. Тогда он решил действовать иначе и попытаться раздобыть информацию через Центральный архив КГБ. Ему дали допуск к особой папке за 1975 год, в которой содержались материалы, направляемые в ЦК КПСС. На полутора страницах информация была сжата по максимуму, причем по всем направлениям работы КГБ.

Не составило труда вычленить из текста то, что Трофимов искал. Он несколько раз перечитал запись:

«В результате вывода агента-предателя из-за границы на территорию СССР Артюшин скончался от сердечного приступа».

Исполнители в таких справках обычно не упоминались, и нельзя было знать наверняка — та ли эта операция, в которой участвовали Крылов и Маслова.

Трофимова не удовлетворила эта обрывочная информацию. И прежде чем пытаться запрашивать дело предателя Артюшина, он решил просмотреть газеты за тот период — советские и американские. Знание английского позволяло ему сделать это без привлечения кого бы то ни было. Он и сам толком не смог бы объяснить, почему возникло такое желание. Что могло быть такого в газетах, в открытом доступе о гибели «агента-двурушника» (так и в официальных документах Комитета называли предателей)?

Николай отправился в научную библиотеку Дипломатической академии МИД СССР, в отдел зарубежной периодики. Милая женщина в бордовом костюмчике с шелковым бантом на шее выложила перед оторопевшим Трофимовым кипы пришитых к дощечке бечевкой подшивок.

— Здесь «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» за тысяча девятьсот семьдесят пятый год.

Начав, естественно, с январских выпусков, Трофимов до одури просматривал статьи, выискивая хоть какие-то упоминания, намеки на работу ЦРУ или ключевые слова — Австрия, Чехословакия. У Николая разболелась голова, время шло к вечеру, вот-вот его турнут из библиотеки…

Про себя он ругал упрямую Маслову. «Вздорная баба, что ей стоило сказать два слова, я же не прошу ее раскрывать невероятные секреты. Просто намекнула бы, в каком направлении копать. Тогда и без нее обошлись бы».

Чем тоньше оставалась подшивка, тем меньше надежд было на успех. Вот уже декабрьские номера…

«Семьдесят пятый… — повторял про себя Трофимов. — Семьдесят пятый. А если событие, которое я ищу, случилось накануне Нового года, то сообщения в прессе могли появиться и в январе, и даже в феврале».

— Простите, — подступился он к библиотекарше, — как вас зовут?

Она уже достала сумочку, торопливо подкрашивала губы, перед тем как ехать домой. В зале настольная лампа горела только на столе, за которым сидел Трофимов, верхние люстры уже погасили.

— Тамара Даниловна, — зыркнув на него поверх зеркальца, процедила она.

— Тамара Даниловна, — Николай, преодолевая головную боль, включил обаяние, — вы можете спасти мне жизнь? Это не займет у вас много времени. Две подшивки! Мне только за январь семьдесят шестого глянуть.

— А завтра? — чуть смягчилась она.

— Завтра может быть поздно, — он умоляюще сложил руки, в глубине души понимая, что гоняется за радужными мыльными пузырями, какие дочка недавно пускала с балкона, выдувая их посредством пластмассовой трубки от шариковой ручки и воды, размешанной с шампунем. Пузыри пахли розами, потому что Лена взяла болгарский шампунь. Воображаемые пузыри, за которыми охотился Николай, пахли отнюдь не розами, а предстоящими головомойками от руководства за проволочки и бездействие.

Он кинулся к газетам, как к источнику живительной влаги в пустыне. И нашел. «Исчезновение двойного агента ЦРУ-КГБ в Австрии Николаса Щедрова». В статье говорилось, что Щедров с женой был в Вене, отдыхали. Щедрова выкрали, и судьба его неизвестна. Американцы видели во всем этом руку КГБ. И снова, как обычно в подобных ситуациях, обвиняли СССР в нарушении прав человека.

В советской прессе на эти выпады никак не реагировали. Хотя американцы писали, что посол Советского Союза в США Добрынин в курсе дела и даже министр иностранных дел Андрей Громыко.

Николай побарабанил пальцами по столу, прикидывая, что можно выдавить из этой туманной информации.

«Кто же этот Щедров? Тот же человек, что упоминался в особой папке? Там Артюшин, тут Щедров. А описывается та же ситуация. Почему американцы открыто называют его двойным агентом? Значит, они его разоблачили? Или перевербовали, зная, что он наш агент? И тогда Щедров — предатель».

Трофимов выписал в блокнот важные места из статьи. Раскланялся с Тамарой Даниловной и помчался домой, в метро прикидывая, кого из ветеранов разведки можно растормошить на воспоминания. Придется коньяк купить. Главное, угадать того, кто может хоть что-то знать, а то получится не в коня корм.

Николай как в воду глядел, собираясь искать знающего ветерана, ведь получить допуск к делу разработки Артюшина ему так и не удалось…

— Щедров? — переспросил Игорь Николаевич. Он с удовольствием откликнулся на просьбу Трофимова и пригласил его к себе домой.

Они сидели в гостиной в низких креслах, вокруг носился веселый фокстерьер, который уже щелкнул зубами по брюкам Николая в коридоре и теперь примеривался, как бы попробовать гостя на вкус. Лукавая морда чемоданчиком курчавого фокса не могла никого обмануть: миленький терьер вцеплялся молча и намертво что в лису, что в подозрительного посетителя.

— Он у меня натаскан на контрразведку, — пошутил Игорь Николаевич, — чтобы не подкрадывались, черти. Теддик, фу! Его в честь Рузвельта назвали — Теодором.

— Так что насчет Щедрова, Игорь Николаевич? Выручайте. Хотя бы общие сведения.

— А частностей я и не знаю, — Пашутин нарезал лимончик на тарелке. — Скажи спасибо, что ты меня застал — завтра уезжаю в санаторий с супругой. — Он разлил коньяк по рюмкам и, видя нетерпеливый взгляд Николая, сказал: — Насчет Щедрова слышал кое-что. Скандал был еще в пятьдесят девятом. Если я не ошибаюсь, Щедровым он стал уже в Америке. А тогда был Николаем Артюшиным — каптри[12], командиром эсминца «Сокрушительный».

— Так он моряк? Перебежчик, что ли? — Николай скривился, откусив лимонную корочку.

— Вот-вот. Влюбился в полячку и решил дать деру. Впрочем, может, бабу ему и