Коррида с предателем - Ирина Владимировна Дегтярева

Дрезден они превратили в руины, возможно, не без умысла, зная по решению Ялтинской конференции, которая состоялась к тому времени, какие территории отойдут в зону ответственности СССР. Американцы использовали и фосфорные бомбы.

Опять сидение в бомбоубежищах, животный страх и сизый туман, плотно окутывавший будущее. Толя бежал от войны, но она со страшным воем и свистом, с железным топотом неслась следом. Дышала в затылок дымом и пламенем. Однако теперь уже бежать было некуда. С липовыми документами Кондратюк боялся высунуться из города, хотя то и дело возникали вспышками мысли уехать, лишь бы подальше от войны. (Кроме удостоверения солдата СС Ланге сделал ему немецкий паспорт.) И в глубине души Анатолий хотел скрыться не только от войны, но и затеряться в Германии так, чтобы и Ланге его не нашел.

Однако бомбежки пошли на убыль, как и война. А в мае 1946 года в университет вдруг пришел Вилберт. Анатолий не сразу узнал водителя Ланге без формы, в длинном сером плаще. А узнав, испугался. Мелькнула мысль, что Ланге погиб, а пронырливый шофер решил шантажировать выкормыша своего бывшего шефа.

Вилберт развеял сомнения сразу же:

— За тобой Ланге послал. Он не рискнул сюда сам, его тут хорошо знают. Теперь это опасно. Заедем к тебе домой, соберешь вещи и сразу на вокзал.

— А если я не хочу никуда ехать?

Вилберт крепко взял его за локоть и шепнул на ухо:

— Хочешь остаться — попадешь в лапы своих соотечественников.

Анатолия покоробило известие, что Вилберт знает о его происхождении. Он надеялся, что Ланге скрыл это от шофера, ведь в машине они разговаривали только по-немецки.

— У тебя нет выбора. Ланге сказал, что ты обрадуешься…

Они оказались вскоре на вокзале Лейпцига. Там их поджидал Ланге. Избавившись от формы офицера пехоты, он изменился, отпустил усы, надел очки и слегка сутулился. Но в остальном остался прежним — бодрым, оптимистичным, деятельным.

— Ты знаешь, я чертовски рад тебя видеть! — он похлопал Анатолия по плечу. — Нас ждут большие дела. Теперь главное ноги унести. Я хотел было делегировать одного старину Вилберта за тобой, но подумал, что его пламенные речи тебя не убедят. Я бы приехал раньше, но уезжал из Германии, за океан, — он заговорщицки подмигнул и взглянул на Кондратюка оценивающе. — Ты здорово возмужал… Надеюсь, понимаешь, что тебя ждет хорошая карьера, но… при определенных условиях.

— Я догадывался, что придется платить за все.

— Ну я бы так грубо не формулировал. Никто тебя насильно ни на что не подписывает. А мне еще во Львове виделись в тебе авантюрные черты характера. Ты с легкостью бросил все и поехал со мной в никуда. Мне кажется, ты тот человек, который не усидит на одном месте, не сможет удовлетвориться рутиной: работа — дом — работа.

— Лучше уж рутина… Герр Ланге, вы меня сорвали с учебы.

— Называй меня теперь Вильгельм Тобиас. Имя Ланге забудь навсегда. А учиться ты будешь. Думаю, в очень хорошем университете. Либо это будет Западная Германия, либо… Ну зачем забегать вперед?

Они без приключений уехали из Лейпцига. Пересели на машину в каком-то поселке, куда добрались на попутке. А затем оказались в особой зоне, подъезды к которой строго охранялись. Тут к Анатолию вернулись подзабытые ощущения жизни во Львове. Вооруженные люди в форме. Правда, здесь находились американцы. Документы проверяли у новоявленного Вильгельма Тобиаса с тщательностью и недоверием. На Анатолия у немца тоже были какие-то «корочки», и они вполне устроили проверяющих.

— Мы теперь американские друзья, — с долей сарказма заметил Вилберт, когда проехали очередной кордон.

— Ты бы лучше подумал, где нам найти Вальзера?

— При чем здесь я? — сидящий за рулем Вилберт покрутил головой, как будто его могучую шею натирал воротник дурацкого плаща.

— Ты же с ним шнапс пил. Отправили Гартунга за Бонке. — Вильгельм засмеялся. — Он до сих пор у англичан. Их служба безопасности бдит денно и нощно. Это еще чудо, что мы добрались из Лейпцига.

— Где мы? — подал голос совсем оробевший Анатолий.

— Это Мюнхен, — не поворачиваясь, ответил Вилберт. — Гартунг — болван. Он попался бы, даже если бы ему обеспечивала прикрытие сотня-другая бойцов. Теперь кого-то найти сложно. Те, кто отсиживается в других зонах, ушли в глухую оборону, нанялись кто куда — грузчиками, санитарами… — он хмыкнул. — Дрекслера нашли в морге. Он там санитаром подвизался.

Анатолия пугали их довольно откровенные разговоры. Он понимал, что обратной дороги нет, такое доверие подразумевает ответную верность, даже если ты не давал подписку о неразглашении.

Кондратюк догадался, что речь идет о разведчиках, которых Вильгельм, а вернее, некто вышестоящий собирал в таинственную команду, к которой каким-то боком оказался причастен и он, Анатолий Кондратюк.

— Телефоны работают плохо, — сетовал Вильгельм, — все и всеми прослушивается. Гартунга вытащит американский штаб связи. Но чем больше таких арестов, тем больше провалов, и нам все запишут в минусы.

То, как откровенно он разговаривал с шофером, дало понимание Анатолию, что Вилберт и не шофер никакой. Помощник, по меньшей мере.

— Американцы рты пооткрывали, когда в том военном лагере около Александрии мы им выложили, как работали с русскими.

Тут уж Вильгельм поглядел на него с укором, и Вилберт умолк.

Позже, по оговоркам нескольких офицеров, приближенных к Вильгельму, Анатолий догадался, что небольшая группа во главе с их шефом ездила в Америку. Они упоминали самолет, на котором летели туда, а обратно шли на пароходе. Как понял Кондратюк, группа офицеров-разведчиков доказывала там кому-то свою исключительность и осведомленность в том, как вести разведку в СССР.

Эти «оговорки» офицеров, как понял потом Анатолий, не были случайными. Он замечал, что при посторонних разведчики соблюдали строжайшую конспирацию. Кондратюка посадили за книжки — усиленно учить английский. Дали педагога из американских солдат, который так виртуозно разговаривал с помощью ругательств, что, услышав это, Вильгельм взялся по вечерам и ночам преподавать сам. И надо сказать, английским он владел прекрасно.

В Пуллахе, в недавнем лагере для американских военнопленных, сделали поселок для новых членов ГеленОрг. Тут же расселили их семьи, а горожане из других районов Мюнхена считали, что в Пуллахе живут интернированные гражданские лица. В общем, держали все в глубокой тайне. Выходить из поселка никто не запрещал, но не приветствовались излишнее общение с внешним миром и даже покупки за пределами Пуллаха.

Судьба Кондратюка решалась не так долго. Один из вариантов был оставить его в Западной Германии, устроить в другой